О стихотворении Олега Чухонцева Кыё-Кыё

НЕ ПИР, А СКОРЕЙ ЛИТИЯ (О стихотворении Олега Чухонцева "Кыё-Кыё...")

      В одном из своих стихотворений ("Под тутовым деревом в горном саду...") Олег Чухонцев пишет "...и это не пир, а скорей лития". Лития — одно из православных богослужений, совершаемых в притворе храма. Литиёй, как подсказывает словарь, в современной практике называют часть всенощного бдения, следующая за просительной ектенией на великой вечерне, либо за вседневным славословием на великом повечерии.
     Многие лучшие, на мой взгляд, стихотворения Чухонцева хочется назвать именно литиёй о поздней советской и нынешней постсоветской жизни:
                ***               
                Но в мире новом друг друга они не узнали
 
Если все и там поодиночке начинают с чистого листа,
Господи, к чему мне эти строчки, раз я и во гробе сирота?

Я не сирота с Тобою, Отче, но родного встречу ли отца,
мать свою увижу ли воочью там, где Ты, и есть ли без лица

хоть одна душа, по ком скучаю? и когда стою пред алтарем,
чаю воскрешенья мертвых, чаю, Господи, но в облике своем…
(Олег Чухонцев "Если все и там поодиночке начинают с чистого листа...")

      Одно из самых сильных для меня стихотворений Олега Чухонцева «— Кыё! Кыё! По колена стоя в воде…» было опубликовано в журнале "Знамя" в 2002 году. Это белый стих, заканчивающийся рифмованным четверостишием, о дурачке Кыё-Кыё, который катает свою тачку, мочится в реку, бормочет "Кыё-Кыё" и не хочет, чтобы его отдали в сумасшедший дом. Текст отмечали многие литературные критики. Критик Скворцов, в частности,  сравнивал его с "Апологией сумасшедшего" Чаадаева и произведениями Гоголя, к которым стихотворение близко интонационно*.
     Мне образ Кыё-Кыё представляется близким образу другого бормочущего и плачущего дурачка — несчастного (или счастливого) Бенджи из "Шума и ярости" Фолкнера. В фолкнеровском названии романа, как известно, использована фраза из "Макбета" Шекспира: "Жизнь - рассказ идиота, полный шума и ярости, и лишенный всякого смысла..."
     Рассказы о двух идиотах — о Бенджи и Кыё-Кыё — одинаково полны шума и ярости окружающей их жизни, и так же гениально бессмысленны в самом глубоком своём смысле.

О ПЕРСОНАЖАХ

     Несколько слов о персонажах стихотворения. Дурачок Кыё-Кыё, мочится в реку:
"— Кыё! Кыё!
По колена стоя в воде, не выпуская тачки, он мочится в реку.
...не понимая как будто и сам, как сюда забрёл,
а по лицу блуждает улыбка то ли блаженства,
то ли безумия
...что-то мычит, но одно лишь слышно: — Кыё! Кыё!
Что это? причет? или проклятья?"
     И сразу понятно, что в этом кыё-кыё (когда точно найдено слово и интонация) — всё, вся наша жизнь: и радость и боль, и блаженство и отчаяние, и мудрость и безумие.
    
     А весной грохотание железной тачки Кыё-Кыё по мостовой напоминает всем местным гром:
"— Это Кыё-Кыё, — в пустоту кивают, —
выкатил тачку свою..."
..." и старухи вслед
крестятся скорбно, как на Илью Пророка,
а мужики ворчат: — Проходи, проходи, дурак,
или в Андреево хочешь?"
      И вот он уже не просто дурак, а что-то в нём от Ильи Пророка. А Андреево - местный сумасшедший дом. И Кыё-Кыё исчезает, чтобы не забрали туда, "так же внезапно, как и пришёл".

     А вот чьи-то похороны, на которых Кыё-Кыё радостно улыбается и смеётся беззвучным смехом:
"...Зачем человек явился?
Зачем как судьбу толкает два колеса,
и в праздники плачет, и лихо с улыбкой терпит,
и радуется не к месту: я видел сам,
как он с оркестром рядом шёл похоронным
и, обнажая дёсны, беззубым ртом
весь ликовал, смеялся беззвучным смехом,
вот, мол, кыё, смотрите, кыё-кыё —
что с него взять! Пришёл незнамо откуда,
и неизвестно, где сгинет" 

     И тут в повествовании описывается личная встреча автора с Кыё-Кыё — он "видел сам", как  Кыё-Кыё идет за гробом. А следом неожиданно мать автора говорит ему перед своей смертью:
" — Не отдавай,
не отдавай меня в Андреево, — говорила
мать моя перед смертью, а у самой
были такие глаза..."
      Как они связаны между собой — Кыё-Кыё, автор, его мать? А так и связаны — шумом и яростью общей жизни. И близостью Андреево. И лишением всех и всего по какому-то самому высокому счёту всякого общепринятого смысла.         

     Вот уже и сам автор едет мимо Андреево, а как-будто всё ему там известно — так, словно был там, жил внутри среди "сквозняков, гуляющих коридором,
хлопающих дверьми: — Проходи, проходи..."

     В следующей строфе  Кыё-Кыё появляется в образе мифического существа:
"О, то не гром расходится мостовыми,
Это Кыё-Кыё в небесах летит
на оглушительной тачке своей..."
     Кыё-Кыё летит над автором, над его матерью, над старухами, над мужиками, над всей нашей жизнью, над всем миром. И через пятьдесят лет автор просыпается с мыслью — а что это было? а кто это? и кто все мы? и так ли всё было? ...И уже сам автор в итоге своими устами произносит это необъяснимое, непонятное, полное всей прожитой жизни — "Кыё-кыё"... Слова, в которых всё... и ничего:
"...путая сон и явь,
всматриваюсь и вижу стоящего человека
в мутной воде и вопрошающего опять:
что? кого? но нет у пустоты ответа,
нет и всё! Ах ты ка’танье наше, мытьё,
никуда от вас — Иордан, Флегетон и Лета
или Вохна у ног... не знаю... Кыё. Кыё"

     ...И где-то за кулисами стихотворения беззвучно смеются два других автора, которым есть о чём побеседовать на пиру с Олегом Чухонцевым. И это уже, конечно, будет "не пир, а скорей лития".
   

ОЛЕГ ЧУХОНЦЕВ
***
— Кыё! Кыё!

По колена стоя в воде, не выпуская тачки, он мочится в реку.
Возле моста, напротив трубы, извергающей пену
и мыльную воду бань, напротив заброшенного погоста
и ещё не взорванной церкви на том берегу
он стоит в воде и мочится в реку,
не понимая как будто и сам, как сюда забрёл,
а по лицу блуждает улыбка то ли блаженства,
то ли безумия; кончив нужду, он там и стоит,
где скот обычно вброд переходит реку,
стоит, не оправляя штанов, уставясь в поток,
онучи набрякли паводковой водою,
и он не знает, что делать дальше, так и стоит,
держась двумя за свою тележку, и что-то бормочет,
что-то мычит, но одно лишь слышно: — Кыё! Кыё!

Что это? причет? или проклятья?

Каждой весною
по мостовой железный грохочет гром.
— Это Кыё-Кыё, — в пустоту кивают, —
выкатил тачку свою, — и под лай собак
он возникает в серой казённой шапке,
в красных галошах собственной выклейки — вот,
вот он проходит, лязгая, громыхая,
чуждый всему и всем, и старухи вслед
крестятся скорбно, как на Илью Пророка,
а мужики ворчат: — Проходи, проходи, дурак,
или в Андреево хочешь? — и, дёрнув тачку,
он исчезает в слепящем сумраке дня
так же внезапно, как и пришёл, лишь рокот
ходит с собачьим брёхом то тут, то там,
следуя по пятам...

Зачем человек явился?
Зачем как судьбу толкает два колеса,
и в праздники плачет, и лихо с улыбкой терпит,
и радуется не к месту: я видел сам,
как он с оркестром рядом шёл похоронным
и, обнажая дёсны, беззубым ртом
весь ликовал, смеялся беззвучным смехом,
вот, мол, кыё, смотрите, кыё-кыё —
что с него взять! Пришёл незнамо откуда,
и неизвестно, где сгинет.
     — Не отдавай,
не отдавай меня в Андреево, — говорила
мать моя перед смертью, а у самой
были такие глаза...

   Недавно случаем
я проезжал это место. Одноэтажный дом
старой постройки, без царя перестроенный,
в поле на выселках, можно сказать, барак,
но с мезонином, и на крыльце сидели
люди, все в чём-то сером, стайка людей,
не говоря меж собой, нахохлясь как птицы,
выбившиеся из сил, упав с облаков
на полевое судёнышко... но не это
странным мне показалось, не дом — приют
и не его обитатели, а то, что сам я,
кажется, был там, знаю его изнутри
до половиц, до чёрных латунных ручек,
вскриков и запахов хлорки, урины и
сквозняков, гуляющих коридором,
хлопающих дверьми: — Проходи, проходи...

О, то не гром расходится мостовыми,
Это Кыё-Кыё в небесах летит
на оглушительной тачке своей, и слабый, белый
тянется инверсионный след за ним,
медленно растекаясь и багровея
знаками таин...

   Что он хотел сказать,
думаю я, просыпаясь, и на рассвете
через полвека, путая сон и явь,
всматриваюсь и вижу стоящего человека
в мутной воде и вопрошающего опять:
что? кого? но нет у пустоты ответа,
нет и всё! Ах ты ка’танье наше, мытьё,
никуда от вас — Иордан, Флегетон и Лета
или Вохна у ног... не знаю... Кыё. Кыё.


* "...стихотворение — своего рода поэтический конспект метафизических  размышлений Чаадаева и лироэпики Гоголя, модернизирующий традицию и полемизирующий с ней"
(Артем Скворцов "Апология сумасшедшего Кыё-Кыё, или Выбранные места из философической переписки с классикой", опубликовано в журнале Знамя, номер 8, 2009)