***

Только город наденет иней, вот и полночь — сквозная, злая.
Эта осень пришла без стука, в дом вошла, никого не зная,
Села в кресло, где пахнет летом, где на спинке висит рубашка,
И глядит на тебя пустыми, ледяными глазами наста.

По изнанке ночных проспектов, по промерзшим трамвайным нитям,
Где фонарь освещает лужу и подсвечивает события,
Не ведут ни к теплу, ни к свету эти стертые километры —
В ноябре остаются тени, сигаретные искры, ветры.

Хочешь просто — укрыть колени старым пледом в глухой квартире,
Раствориться в  молчанье в этом, в выстуженном эфире,
Чтоб не помнить, как пахнет клевер, как звенят по утрам трамваи,
Как мы были с тобою живы, ничего еще не теряя.

Хочешь просто — лицом в ладони, в эту серую пыль безмолвья,
Где на высохших капиллярах стынет мутная капля крови,
Где баюкаешь не надежду, а глухую тупую стылость,
Чтобы сердце, дурное сердце, хоть на выдохе не садилось.

Дай мне просто побыть в покое, в этих стенах, сырых и мглистых,
Где на полках пылятся книги на обрывках чужих страницах,
Где никто не найдет, не спросит, почему мы так долго немы,
Отлежать этот мертвый месяц от субботы и до системы.

А когда заскулит за дверью самый первый, колючий, белый,
Ты очнешься от этой комы, отлежавшийся, онемелый,
И подумаешь с тихой дрожью, отряхая с души сугробы:
Ничего, мы дожили. Слышишь? Мы дожили до новой пробы.