Сергей Поганкин. глава восьмая. Крестины

     Крестили Якима на сороковой день — по церковному правилу, когда матери уже «очистилась» и могла войти в храм. Феврония к тому времени оправилась, ходила уже легко, и лицо у неё было просветлённое — как у человека, который сделал главное дело жизни и теперь может спокойно ждать остального.
     Крестили не в приходской церкви, а в Троицком соборе — главном храме Пскова, что стоял в Крому, на высоком мысу над Великой и Псковой. Иван Поганкин сам так решил. Приходская церковь — для будней. Для такого дела — только собор. Там крестили князей, там хранилась казна и архив, там был центр Пскова с незапамятных времён.
    Троицкий собор той поры был третьим по счёту — тот, что построен в 1367 году, стоял ещё крепко, хотя и обветшал. Он был огромен, тёмен внутри, с толстыми плитными стенами и низкими сводами, в которых гудело эхо. Позже, в конце XVII века, его разберут и построят четвёртый — тот, что стоит до сих пор. Но при жизни Сергея Поганкина это был ещё старый собор, намоленный веками, с мощами Всеволода-Гавриила и Довмонта, с Ольгиным крестом, с сумраком, в котором огоньки свечей казались ярче, чем где-либо.
     Иван хотел, чтобы внука крестили именно здесь. Не в приходе, где крестят всех. А в соборе, где крестили тех, кто что-то значил.
     Крёстным отцом Иван выбрал самого себя. Это было не совсем обычно — дед редко становился восприемником, — но Иван хотел быть не просто дедом, а крёстным. Хотел держать внука у купели. Хотел, чтобы между ним и мальчиком была не только кровь, но и дух.
      Крёстной матерью стала Анна — бабка. Тоже не совсем по правилам, но Иван сказал: «Пусть будет так». Он не объяснял. Но Анна поняла: он хотел, чтобы ребёнок был окружён своими. Не чужими людьми, которых приглашают из приличия, а теми, кто уже любит его — до того, как он успел что-то сделать.
     Были и другие — Сергей с Февронией стояли рядом, но не как восприемники, а как родители. Они держались в стороне, пока священник читал молитвы, пока Иван держал младенца над купелью, пока Анна вытирала его холстом. Феврония плакала. Сергей смотрел на сына и молчал.
     Имя дали Яким — по святцам, в честь праведного Иоакима, отца Богородицы. Ребёнок родился 22 сентября, в самый день его памяти, и священник сказал: «Яким». Так было правильно. Так было угодно Богу.
    Иван, услышав имя, кивнул. Он не выбирал. Он не спорил. Он знал: имя даётся не по прихоти, а по воле небесной. Яким — так Яким.
    Но когда священник произнёс имя, Анна посмотрела на мужа. И Иван понял, что она думает о том же, о чём и он: Анна. Праведная Анна, жена Иоакима. Мать Богородицы. В этот день церковь праздновала память и её тоже. И ребёнок, рождённый в этот день, названный Якимом, был как бы осенён именем Анны — бабки, крёстной, хранительницы дома.   Анна не сказала ничего. Но по лицу её было видно: она поняла. И это было важнее любых слов.
    После крестин был стол. Не такой, как на свадьбе — не три дня, не с бубенцами и плясками. Но большой. Иван собрал родню, ближних купцов, приказчиков, священника с причтом( дьякона, певчего, чтеца). 
     Столы накрыли в горнице, в сенях, даже во дворе — под навесом, потому что места не хватало.
     Подавали родинную кашу — пшённую, с мёдом и изюмом. Это было главное блюдо. Кашу варила Анна сама, и от неё отломили первый кусок — Сергею, как отцу. Потом — Февронии. Потом — гостям. Кто ел эту кашу, тот как бы принимал участие в рождении, становился причастным к новой жизни.
     Иван сидел во главе стола. Рядом — Анна. Напротив — Сергей с Февронией. Яким был в люльке, в соседней горнице, с кормилицей. Но Иван то и дело поглядывал в ту сторону — не потому, что беспокоился, а потому что хотел видеть.
     Он поднимал чашу за здоровье внука. Говорил мало — не умел говорить много, — но в каждом слове был вес. «Продолжатель», — сказал он один раз, и все поняли, что это значит. «Наша кровь», — сказал в другой. «Будущее», — сказал в третий.
    Гости кивали. Пили. Ели. Хвалили ребёнка — какой крепкий, какой светлый, какой поганкинский — весь в деда.
     А Иван смотрел на Сергея. И видел: сын понял. Понял, что главное — не в Нарве, не в товарах, не в деньгах. Главное — здесь. В этом доме. В этой люльке. В этом маленьком существе, которое ещё ничего не знает, но уже всё значит.

Когда гости разошлись и дом затих, Иван вышел на крыльцо. Сентябрьская ночь была холодной, звёздной. Псков лежал внизу, тёмный, с редкими огоньками в окнах. Где-то далеко, за Великой, лаяли собаки.
    Анна вышла следом. Встала рядом, укрывшись шалью.
— Счастлив? — спросила она.
Иван помолчал. Потом сказал:
— Счастлив.

Это было не слово. Это было признание. Он никогда не говорил такого. Но сейчас — сказал. И Анна не удивилась. Она просто взяла его под руку. И они стояли так — старик и старуха, на крыльце своего дома, в своём городе, под своим небом. А в доме спал их внук. Их продолжение. Их всё.


[Историческая справка: В XVII веке крестили обычно на восьмой или сороковой день после рождения. Восприемниками (крёстными) чаще всего становились родственники — это укрепляло семейные связи. Имя давалось по святцам: мальчику — в честь святого, чья память приходилась на день рождения или ближайшие дни. 22 сентября — день памяти праведного Иоакима и Анны, покровителей рожениц. Ребёнка клали на рубаху отца, чтобы он был похож на него. После крестин устраивался крестинный стол, главным блюдом которого была «родинная каша». Крестины в Троицком соборе — главном храме Пскова — были знаком особого статуса семьи.