В Питере

Питер всегда проверяет на вшивость. Это город, который не терпит фальши. Здесь либо тебе сносит крышу от счастья, либо ты стоишь под дождем и ненавидишь весь мир. Антон и Маша приехали туда отдыхать.

Их гида звали Инга. Это была не женщина, это был арт-объект. Платиновый блонд, пальто цвета воронова крыла, застегнутое на одну пуговицу, и помада. цвета артериальной крови. Она вещала про Растрелли, но смотрела только на Антона.

Маша стояла чуть позади, сжимая лямку рюкзака так, что побелели костяшки. Она видела, как работает  механика Инги. Шаг влево — она касается его плеча рукавом. Шаг вправо — она смеется, запрокидывая голову, и её адамово яблоко дрожит так соблазнительно, что у любого нормального мужика должны были отключиться предохранители.

Антон «поплыл». Маша видела это по его шее. Когда он видит что-то красивое и непонятное, у него на шее дергается жилка. Он завис. Его процессор, и так перегретый питерским ветром, словил «синий экран». Он смотрел на её губы, кивал, и Маша понимала: Антон сейчас мысленно пьет с Петром I, и ему там, в восемнадцатом веке, наливают без очереди.

В Марии не щелкнуло, в ней взорвалось! Но она не из тех баб, которые орут: «Ты куда смотришь, кобель?!». Это слишком просто. Маша подошла к ним в тот момент, когда Инга положила свою ручку в алом маникюре на рукав Антошиной куртки.

Маша не стала её смахивать. Она просто встала между ними. Включила режим «Хищница». Посмотрела на Ингу. Прямо в её расширенные от восторга зрачки. — Спасибо за историю про гранит, —  голос Маши был сладким, как цианид. — Мы, пожалуй, пойдем. У нас забронирован столик. Там наливают лучший глинтвейн в городе. Для двоих.

Мария взяла Антона за локоть. Пальцы у неё были ледяные. Она сжала его руку так, что услышала, как хрустнула ткань его куртки. Антон моргнул. Вышел из матрицы. Посмотрел на Машу, потом на Ингу. В его глазах Инга перестала быть «арт-объектом». Она стала просто препятствием.

Он забрал у гида свой зонт. — Спасибо, мы дальше сами, — бросил он Инге. Без извинений. Они пошли по брусчатке.

Молчание было густым, как кисель. Маша ждала взрыва. Ждала, что он сейчас психанет, что она устроила сцену, что  его опозорила. Женщина шла и смотрела на носки своих ботинок, готовясь к обороне.

Он остановился только на набережной, когда они остались одни под гул машин. Развернул её к себе. Его руки легли ей на плечи тяжело, как якоря. — Она дура, — сказал он Маше в ключицу. — «Она не знает, что глинтвейн на Конюшенной варит только одна точка. А еще она не знает, что если ты уйдешь, у меня выключится свет».

И тут Машу прорвало. Она разрыдалась. Сопли, слезы, тушь — весь этот уродливый набор. Прямо посреди белоснежной ночи. Она била его кулаками в грудь, а он просто держал. — Я страшная, да? — ревела она. — Я скучная!  А она — Красная площадь! — Ты — дом, — ответил он, вытирая Маше лицо своим носовым платком. — «А она — открытка. На открытке красиво, но жить в ней нельзя.

В этот момент Дворцовый мост начал разводиться. Он делал это медленно, лениво, со скрипом древнего механизма. Огромные крылья поползли вверх, разрывая небо пополам.

Антон и Маша стояли, вцепившись друг в друга, посреди этой белой, нереальной ночи. Вокруг орали чайки, шумела Нева, город делился на две части разводными крыльями.

Но они были целыми. И им было абсолютно плевать на Ингу, на её красную помаду и на то, что они застряли на этой стороне реки без возможности уехать. Потому что когда у тебя есть человек, который выбирает твой глинтвейн вместо городской сказки — тебе не нужны мосты, чтобы быть вместе. Они просто стояли и смотрели, как город разрывает себя пополам, зная, что к утру всё обязательно сойдется обратно. 
    Утро в «Англетере»  Антона накрыло. Питерский климат, шаверма-стафф сделали свое дело. Гастрит, который дремал в нем последние пять лет, проснулся и вгрызся в желудок тупой, ржавой пилой.

— Я останусь, — просипел он, лежа пластом на кровати и глядя в лепнину на потолке зелеными, больными глазами. — Вызови врача. И... Маша, купи мне Альмагель. И минералку без газа.

Маша, как идеальная жена-прапорщик, мгновенно перешла в режим «Полевой госпиталь». Выдала таблетки, погладила по голове и ушла на завтрак, строго наказав: «Лежи, никуда не вставай, дверь никому не открывай».

В ресторане шведской линии было светло и пусто. Маша наливала себе кофе, когда услышала вежливое, но настойчивое покашливание над ухом. Уил. Тот самый англичанин из номера напротив. Высокий, выглаженный, пахнущий дорогим парфюмом. Вчера он просто открывал ей дверь в лифт, сегодня — пришел на охоту.

— Good morning,(Доброе утро) — его улыбка была широкой, как Темза. — Могу я составить вам компанию?

Маша улыбнулась. Той самой своей открытой, детской улыбкой, которая сводила мужчин с ума, потому что в ней не было расчета. Она кивнула.

Уил был хорош. Он подливал ей кофе, рассказывал про Лондон, шутил. Он был легким. Маша, как натура глубоко чувствующая, но при этом холодная аналитически, просто включила режим наблюдения. Ей было любопытно. Когда в последний раз из-за неё дрались самцы? В пятом классе за ластик?

Она позволила ему заплатить за круассан. Позволила взять её под локоть, когда они шли к выходу. — Maybe tonight... a walk along the Neva? (Может быть, прогуляемся сегодня ночью по Неве?) — прошептал он, наклонившись слишком близко. От него пахло успехом и безопасностью. Маша чуть наклонила голову. — Maybe,(Может) — протянула она, убирая руку.

Она вернулась в номер. Антон спал, свернувшись калачиком, бледный и несчастный. Маша посмотрела на него, потом вспомнила влажный взгляд Уила и фыркнула. Дети.

На следующее утро Антон спустился к завтраку. Белый воротничок рубашки, влажные волосы, легкий запах одеколона. Гастрит он загасил, но злость — нет. Злость на свою слабость, на Питер и на то, что Маша вчера где-то шлялась (он видел по карте в её телефоне, что она ушла далеко от отеля).

Они заняли столик у окна. Через пять минут в дверях появились они. Уил и его друг Боб. Увидев Машу, Уил расцвел, как английский газон, и уверенно направился к ним.

— Good morning! (Доброе утро!)— Уил отодвинул стул для Маши, игнорируя Антона, как предмет мебели. — I thought about you all evening. The weather is perfect for a walk, isn't it? (Я думал о тебе весь вечер. Погода идеальна для прогулки, не так ли?)

Маша улыбнулась. Она была вежлива, но отстраненна.

А вот Антон... В Антоне щелкнул тумблер. Его мозг, обычно требующий времени на обработку социальных сигналов, в вопросах «Моё — Чужое» сработал мгновенно. Это была не ревность. Это было территориальное утверждение.

Он не стал повышать голос. В этом не было нужды. Антон просто перестал двигаться. Он положил вилку. Медленно вытер губы салфеткой. И посмотрел на Уила. Это был не взгляд мужа. Это был взгляд альфа-самца, который оценивает угрозу. В комнате, полной звона приборов и жужжания кофемашин, температура упала на десять градусов.

— She is having breakfast with me,(Она завтракает со мной) — сказал Антон. Тихо. По-английски. С идеальным, стальным произношением, от которого у Боба дернулся глаз. — Sit down, William. Drink your coffee. At another table. (Она завтракает со мной. Садись, Уильям. Пей свой кофе. За другим столиком).

Уил опешил. Он привык, что женщины тают, а их спутники — тюфяки. Он не ожидал встретить гранитную стену. — We are all friends here...(Мы же все здесь друзья) — начал мямлить Боб. — We are not,(Это не так) — отрезал Антон.

Уил сглотнул. Понял, что этот русский медведь не рычит перед нападением — он просто убивает. Англичане ретировались.

Как только за ними закрылась дверь лифта, Маша не выдержала. Она расхохоталась. Громко, взахлеб, уронив голову на руки. — Боже мой... — простонала она. — Ты его просто... испарил. Одним словом. Ты слышал, как у Боба дергался глаз?

Антон хмыкнул, возвращаясь к своей яичнице. — Он нарушил периметр. — Ты вел себя как пещерный человек! — смеялась она, но глаза её сияли. — Я вел себя как муж, — спокойно ответил он. — Пей свой кофе. И не смотри на других мужиков так, будто хочешь их съесть. У меня от этого портится пищеварение.

Вечером, когда за окном снова поплыл разведенный Дворцовый мост, они не пошли гулять. Дверь номера закрылась с тяжелым щелчком.


Он прижал её к стене прихожей. Резко, сминая ткань платья.

Потом они лежали на сбитых простынях. Питер гудел за окном, пытаясь переварить белые ночи. Маша водила пальцем по его шраму на ребрах.

— Знаешь, в чем разница между мной и тем англичанином? — вдруг спросил Антон в потолок. — Кроме того, что у него есть твидовый пиджак? — Он хотел твою улыбку. Для коллекции. А я... я знаю, как ты выглядишь, когда плачешь над двойками Сони. Я знаю твой страх. Я выбрал всё это. Целиком.

Маша перевернулась на живот, подперев голову рукой. Она смотрела на него — сонного, лохматого, своего. И в этот момент она поняла.

Зрелая любовь — это не когда он читает тебе стихи под луной. Зрелая любовь — это когда он готов убить англичанина за твою улыбку, а потом принести тебе Альмагель, потому что у тебя изжога от стресса. Это когда тебе не нужно притворяться идеальной, а ему не нужно быть героем.

— Гастрит лечится, — прошептала она, целуя его висок. — А вот от тебя, Антон, у меня хроническая зависимость. Это не лечится.

Он улыбнулся в темноте. И это была самая честная тишина в их жизни.