Белослудцеву А. П

Средь тополей Дубны и городских подлесков,
Раскинул крону старый добрый дуб,
Шумел листвой, прислушивался к луба трескам,
К весенним сокам, что звучали пеньем труб.

К его рукам, распахнутым широко и вольготно
Слетались птахи, белки, приходила детвора,
Богиня утренней зари Аврора кротко,
К нему являлась точно с утра до утра.

Он видел всё, он был свидетелем всему,
Он помнит, как зарёй горело пламя,
Он знает век, неведомый тому,
Кто видит жизни склон не за горами.

Все было на его веку и страсти, и любовь,
И дружбы плен, и горькие открытия,
И тишины глубины, и безмолвье слов,
Безвременье и громкие события…

Но что-то под корой всё время трепетало,
Пекло и не давало просто спать,
Мечтало, отвлекало и прощало,
Быть может то, что и не стоило прощать.

Так он стоит как мирозданья ось и столп,
Как назидание крамоле и бесчинству,
Как воин держит строй средь павших толп,
Как гимн и знамя прошлого единства.