Она любила хулигана

Я любила его — в этом не было логики, смысла,
Только риск, только драйв, только холод под кожей ножа.
Он носил свои беды, как старые, рваные мысли,
И смотрел на меня, не спеша, но безумно дрожа.

Он был сыном окраин, где солнце — лишь блик на заборе,
Где в подъездах воняет дешевым табачным дымком.
Он искал в моих глазах, словно в черном, распахнутом море,
То, что прятал в груди, под застегнутым наглухо пиджаком.

Я любила его — в этом было безумство и драма,
Запах гари и пыли, бинты на сбитых в кровь кулаках.
Он не знал, что такое «прилично», «уместно», «упрямо»,
Он читал этот мир, как записку на рваных листках.

Мы сбегали от всех — от приличий, от окон квадратных,
По ночным мостовым, где фонарь заменял нам луну.
Он шептал мне слова, в них не было правил возвратных,
Он учил меня жить, как учил бы идти на войну.

Он был груб, он был резок, как крик посреди тишины,
Он ломал все запреты, как сухие сучки на костре.
Мы с ним были, как две, по ошибке, судьбе отданы —
В этой вечной, как лед, и жестокой, как жизнь, феврале.

Я помню его руки — в мазуте, в чернилах, в ожогах,
Как он гладил мне волосы — бережно, словно стекло.
Мы скитались по свету на всех перекрестках-дорогах,
Нам с ним было — не знаю — то холодно, то тяжело.

А потом — тишина. И асфальт стал холодным и серым.
Он исчез, как туман, как случайный, невнятный пароль.
Я осталась одна, с этим странным, разбитым примером,
Где любовь — это просто красивая, горькая роль.

Я теперь не ищу хулиганов в парадных и скверах,
Я ношу свои платья, я стала спокойна, как сталь.
Но когда за окном заскрипит чья-то дверь на манерах,
Я вздрагиваю вдруг — и мне прошлого чуточку жаль.

Потому что в душе — этот привкус дешёвого дыма,
Этот голос хрипящий, что звал меня в ночь наугад.
Я любила его. И, наверно, была я любима.
Только вот хулиганы назад никогда не спешат.