Сергей Поганкин. Свой двор. глава девятая

     Первый свой  двор Сергей купил  в 1644 году — через год после рождения Якима. Тогда он ещё не думал о палатах. Тогда он думал только об одном: сыну нужен дом.

Не отчий. Не тот, где всё решено и заведено до тебя, где каждый угол знает своё место, а твоё место — у порога. А свой. Где он — хозяин. Где Феврония — хозяйка. Где Яким вырастет не гостем в чужом гнезде, а наследником.

Мысль эта пришла не сразу. Сначала была просто теснота. В отцовском доме всем хватало места — но не было того угла, который принадлежал бы только им. Феврония с Якимом жили в женской половине, среди сестёр и прислужниц. Сергей — в своей горнице, рядом с отцовской. Они виделись утром и вечером, а ночью расходились по лавкам, как было заведено. И он чувствовал: это не семья. Это часть семьи. А он хотел целое.

Потом он начал смотреть. Не искать — присматриваться. Идя по торгу, он замечал пустые дворы, ветхие избы, места, где можно было бы поставить своё. Он никому не говорил — даже Февронии. Боялся сглазить. Или просто не хотел тревожить её раньше времени.

А весной 1644 года услышал на торгу разговор: вдова Христина Самойлова продаёт двор. Муж её умер, хозяйство осталось без хозяина. Сама она — женщина не старая, но не могла уже тянуть всё: ни скот, ни огород, ни постройки. Родни не было — или была, да не помогала. И она решила продать.
И Сергей пошёл смотреть.
    Двор стоял в Мокролужской сотне — на Полониском конце, под гору, напротив колокольни Похвальской церкви. Место было не самое бойкое. Не на торгу, не у Крома, не на Запсковье, где кипела жизнь. Здесь было тише. Улица — Новая — шла вниз, к реке. По сторонам — дворы посадских: Ждан Самопалников, казак Микифорка. Люди простые, работящие, без затей.
     Сергей остановился. Посмотрел.   Двор был запущен. Изба покосилась, крыша прохудилась, забор местами повалился. Огород зарос, колодец обмелел. Хозяйская рука здесь отсутствовала давно — может, год, может, два. Вдова держалась, сколько могла, но силы были не те.
   И всё же Сергей увидел не то, что было, а то, что будет.

     Он увидел дом. Не избу — палаты. Каменные, толстые, с окнами-бойницами, с подклетями, с амбарами, с ледниками. Он увидел двор, замкнутый со всех сторон, куда не войдёшь без стука. Увидел своё место — не под отцовской рукой, а под своей.
    Он увидел Февронию. Как она выходит на крыльцо — не на чужое, а на своё. С ключами на поясе. С полотенцем в руках. Хозяйка.

Он увидел Якима. Как он бегает по двору — босой, весёлый, дома.

Сергей постоял ещё. Потом пошёл к вдове.

Христина Ефремова, дочь Степанова, жена Самойлова, сидела в своей горнице у окна. Она была немолода — лет сорока, может, больше. Лицо простое, усталое. Руки на коленях — сложены, будто она уже отработала своё и ждала, когда можно будет отдохнуть.

Сергей вошёл. Поклонился. Сказал, зачем пришёл.

Она не удивилась. Не стала торговаться. Сказала только:

— Берите. Я одна. Не справляюсь.

Он спросил цену. Она назвала. Не много — не мало. Так, чтобы хватило на то, чтобы дожить. Он не торговался. Заплатил.

Она перекрестилась. Сказала:

— Дай Бог вам счастья. Дом хороший. Только запущен. Руки нужны.

Сергей кивнул.

— Руки будут, — сказал он. — И хозяйка будет.

Христина посмотрела на него. Впервые внимательно. И, кажется, поняла что-то — то, что он сам ещё не до конца понимал. Улыбнулась — тихо, уголками губ:

— Тогда поставите. Я знала, что продам хорошему человеку.

Грамоту писали в тот же день. Писарь — из приказных, — сидел за столом, выводил буквы ровно, без помарок. В купчей значилось: «Вдова Христина Ефремова, дочь Степановская, жена Самойлова, продала псковскому посадскому человеку Сергею Иванову сыну Поганкину двор свой в Мокролужской сотне, напротив колокольни Похвальской церкви, под гору, по Новой улице, с пазным запасом…»

«Пазный запас» — это всё, что было на дворе: постройки, остатки скарба, жерди, доски. Всё, что осталось после мужа. Всё, что она не смогла удержать.

Сергей подписал. Христина поставила крест — не умела читать и писать. Писарь заверил. Грамота была составлена.

Он вышел на улицу. Посмотрел на двор. Свой двор.

Яким спал на руках у Февронии — она пришла вместе с ним, стояла в стороне, ждала. Сергей подошёл. Взял сына. Поднял его высоко — тот проснулся, загулил, засмеялся беззубым ртом.

— Вот, — сказал Сергей. — Здесь будем жить.

Феврония посмотрела на него. На двор. На сына. И ничего не сказала. Но по лицу её было видно: она поняла.

Что было дальше

Он не стал сразу строить палаты. Не было денег — таких, чтобы хватило на камень. Не было времени — шла торговля, шли дела, шла жизнь. Он начал с малого: починил избу, поправил забор, вычистил колодец. Феврония взялась за огород — к осени там уже зеленело. Яким ползал по двору, хватал травинки, смеялся.

А Сергей смотрел на своё место и думал: здесь будут палаты. Не сейчас. Потом. Когда подрастёт Яким. Когда встанет дело. Когда будет на что.

Он ещё не знал, что палаты будут строить почти тридцать лет. Что он скупит соседние дворы — у Ждана Самопалникова, у казака Микифорки, у других. Что стены будут толщиной в два метра, а окон-бойниц — сто пять. Что его дом станет крепостью, в которой он будет прятаться от того самого города, который даст ему имя.

Он знал только одно: начало положено.

Первый двор. Первый камень. Первый свой угол на земле.

Он стоял посреди этого двора — молодой, сильный, с сыном на руках — и смотрел, как солнце садится за Похвальскую колокольню. За его колокольню. За его дом.


Историческая справка: Сергей Поганкин купил первый двор в 1644 году у вдовы Христины Ефремовой (Самойловой) в Мокролужской сотне, напротив колокольни Похвальской церкви, по Новой улице. Позже он докупал соседние дворы (Ждана Самопалникова, казака Микифорки и других) — всего около десяти участков. Строительство каменных палат шло с 1671 по 1679 год. Палаты Поганкина — единственное сохранившееся гражданское здание XVII века в Пскове такой величины. В купчей упоминается «пазной запас» — всё движимое и недвижимое имущество на дворе. Христина Самойлова, продав двор, исчезает из документов — её дальнейшая судьба неизвестна.