Последний номер

Последний номер.



                — Выкатывай предпоследний!
                Х/ф "Кин-дза-дза!", 2 серия,
                вечер 4 марта 1992 года,
                канал "Останкино"


Как были близки Харьков и Луганск,
Ходили поезда — и кто-то ездил,
Да что там "кто-то", ездил в них я сам,
Не раз, а может, и Ренат, что — Резник.

Друг детства этой сволочи, скота,
Кого начшколы лицезрел я окна
Сегодня тёмные, дойдя до подъездА,
В "стене китайской" <, чтоб она вся сдохла.>

Знамён сереет всюду торжество,
Не празднует, должно быть, град Бильбао,
Водясь со мной — похож был на того,
Единственно затем. Козёл и даун.

Да, Юля, ты права — дибилов клуб
Очкариков ЗЗМШ, где — был он,
Киянка в дальшем, Ксена пятых групп
С тремя пядьми обёрнутым козырем.

Бреду, шатаюсь, чуть ли не реву,
Так весело... ни близких, ни знакомых,
Удрали все, кто в Киев, кто в Москву,
С кем рад был даже просто разговору.

С "стены китайской" через школы семь
Четырежды попатые <руины — зач.> останки
Дошёл туда, где средь Карин и Жень
Отсчёт повёл дней в граде на Луганке.

Там нет подъездных номеров квартир,
Как жизней дат, с чертою посерёдке,
Все заперты, но настежь был один
Распахнут — и на миг в него зашёл я.

И что же? Чуть не на колени пал
Пред ящиков почтовых синей ржавью,
Мой — чрез один, в балконе свет сиял,
Том, где живым я был и моложавым.

Д р у г и е там, Карины, Жени — нет,
Остались имена лишь в штукатурке,
Я видел сам — тому пятнадцать лет,
В парадной пья едва не "чернобурку".

Стою теперь, и чувствую — обман
Какой-то планетарный, грандиозный,
Что десять лет заглавных не имал
Жилища с в о е г о . Лишь боль и слёзы.

Втащён сюда, затащен — никого,
В кого уткнувшись, мог бы НЕ Б О Я Т Ь С Я ,
Не встретил... Все смотались, ого-го
Какими став, круты, как всмятку яйца.

И свечи в парке ночью не зажжёт
Толпа — одну... другую... сотни свечек...
Мне так явилось на десятый год
Две тысячи, лишь смертью — неотмечен.

Де-я иду, и мне навстречу — друг,
Средь тьмы, и свечки вспыхивает факел,
Пусть PRODIGY в тиши неслышен MOOG,
И снег январский на лице — не тает.

Да, остаётся — только в прошлом жить,
Архив газет, столь харьковских, читая,
Уютно там, тепло... дрон не кружит
Над крышей хаты, мама дорогая.

И присмотреться — сколь другим был люд,
Культурны все, умны, читают книги...
И каждому готов сказать "люблю",
Но — не услышат... Caesar aut nihil...

Ирра с Додостоевским выскочили из метро и побежали, потому что боялись опоздать. И вдруг люди, выходившие следом, побежали за ними. К ним стали присоединяться другие люди из переходов, подворотен и соседских улиц. Рассуждать было некогда и они побежали от толпы со всех ног. Свернули в переулок, но увидели, что навстречу им тоже бежит толпа. "Окружены", - подумал Додостоевский. Тогда они остановились. Он крепко взял Ирру за руку. Люди с обеих сторон стали приближаться к ним, а слева и справа были дома. "В подъезд", - сначала мелькнуло у него. Толпа надвигалась. "Бесполезно", рассудил он. Из окон уже выглядывали любопытные. Сначала лица их были равнодушны, но когда они увидели, с какой ненавистью смотрит вся толпа на стоящих рядом мужчину и женщину, они тоже стали смотреть на них зло, и кто-то даже плюнул в них из окна. "Сейчас нас убьют", - подумала Ирра. Из толпы их послали матом, кто-то сделал неприличный жест, рядом загоготали. И вот в тот миг, когда один дотронулся до нее, Додостоевский подкинул ее вверх, и они вместе взлетели. Это было так просто, и это была единственная возможность спастись от толпы - улететь. В последний раз она кого-то лягнула из толпы ногой, и у нее соскочила туфелька. "Ну ты, ей-богу, как Золушка", рассердился он. Из окон к ним потянулись руки, и он в сердцах вытащил одного долговязого из окна и бросил его вниз. Тот рухнул, как мешок, и тогда люди в окнах присмирели. "За что они нас выгнали с земли?" - сказала Ирра. "За все, ответил Додостоевский, - не разговаривай". Она притихла и сильнее прижалась к нему. Становилось холодно, как будто наступила зима, и они случайно оказались на улице. И наступила усталость. Хотелось посидеть и попить чайку, но некуда было прислониться и негде было вскипятить воду. "Хотя бы покурить". Было сыро, и сигареты плохо курились, и было много дыма. Они выдыхали свои маленькие облака, которые присоединялись к ничьим, к большим. Потом стало темно, и внизу засветились окна, и стали как бы звезды, а вверху засветились звезды, и стали как бы окна, и сигаретные огоньки тоже стали как бы звезды между звезд тех и тех. Люди стали маленькими и хорошенькими. "Мы наказаны?" - спросила Ирра. "Старый да малый", - ответил он. "А дальше куда?" - "Сюда". И дальше уже было то, что напоминало детский сад: грибки, песочницы, лестницы, горки. По территории ходили дети, которые остались на ночь. "За территорию не выходить". И когда как снег на голову они рухнули в песочницу, детишки прибежали и сделали, что нужно: два кулича. (В.С.Нарбикова, «План первого лица. И второго»)




31.IX.2026.