Сергей Поганкин. глава шестая. Ожидание

    Работа купца не ждёт! Но, думая о наследниках, отец отдал указ: молодым не мешать! И не мешали! Ходили по дому на цыпочках! Пусть помилуются!
    Анна ходила в церковь и молилась там всем угодникам, благодарила и просила продолжение рода!
    Но вскоре  Иван отправил Сергея в путь! В Нарву надо было ехать по срочным делам. С напутствиями к нему подходили по очереди все провожающие. Последняя была молодая жена.

     Иван Поганкин сидел в горнице уже второй час. Перед ним лежал чистый лист бумаги, чернильница, очиненное перо. За окном стоял август — тёплый, щедрый, с запахом яблок и мёда. В Пскове август — это время, когда страда на исходе, амбары полны, а люди начинают думать о зиме.
    Но Иван думал не о зиме.  Он думал о внуке.
   Феврония ходила уже тяжело. Живот был большой, округлый, и Анна говорила, что ребёнок будет крупный. Она знала — по опыту, по тому, как носила сама, по тому, как ходила Феврония. Срок подходил к концу — роды ждали в конце сентября.

А Сергея не было.

Он уехал почти сразу после свадьбы.  Уже больше  полгода. Иван знал: дела в Нарве сделаны. Товар продан, деньги получены, знакомства заведены. Сергей справился — лучше, чем Иван ждал. Но дела были сделаны, а он всё не ехал.

Иван понимал, почему. Молодой муж, вдали от дома, в первый год женитьбы — он мог задержаться. Не из-за женщин — Иван знал своего сына, знал, что тот не из тех, кто гуляет направо и налево. Просто дела. Просто дела, которые всегда кажутся важнее, чем есть.

Но теперь было важнее.

Роды. Внук. Род Поганкиных.

Иван не мог написать прямо. Не умел. Не мог вывести на бумаге: «Приезжай, потому что твоя жена рожает, и я хочу, чтобы ты был рядом». Это было бы не по-мужски. Не по-купечески. Слишком мягко. Слишком открыто.

Но он мог дать понять.
     И взяв перо,  начал писать:   «Сын мой, Сергей Иванович.  Дела твои в Нарве ведомы мне. Справился ты хорошо. Лучше, чем я ждал. Товар продан с прибытком, деньги в пути, знакомства заведены. Доволен я тобой. Но время тебе домой.   Не потому, что дела плохи. А потому, что дела кончены. Дальше — не твоя забота. Приказчики справятся. Ты сделал, что должен. Теперь должен быть здесь.  Мать твоя ждёт. Я жду.

И жена твоя ждёт. Не только тебя — ты сам знаешь, о чём я. Срок подходит. Роды будут в конце сентября. Я не хочу, чтобы ты узнал о своём первенце из письма. Я хочу, чтобы ты был здесь. Рядом с ней. В своём доме.

Ты — отец. Это важнее, чем купец. Запомни это.

Приезжай к середине сентября. Санный путь ещё не встанет, но ты на колёсах доедешь. Не мешкай. Не жди, пока всё устроится. Всё никогда не устроится. Просто приезжай.

Отец твой, Иван Поганкин».

Он перечитал. Хмыкнул. Слишком сухо? Может быть. Но он не умел иначе. Он сказал главное. Сказал прямо — насколько мог. Сергей поймёт.

Он запечатал грамоту. Позвал приказчика — того же, что возил письма в Нарву раньше. Сказал:

— Скачи в Нарву. Быстро. Отдай лично. Ответ жду.

Приказчик поклонился и вышел.

Иван остался один. Он подошёл к образам в углу. Перекрестился. Долго стоял, глядя на тёмные лики. Потом сказал тихо, будто сам себе:

— Дай Бог, чтобы успел.

  Август перешёл в сентябрь. Дни стали короче, ночи — холоднее. В доме Поганкиных шла тихая, сосредоточенная подготовка: Анна распоряжалась, чтобы всё было готово — пелёнки, люлька, тёплые одеяла. Феврония ходила медленно, держась за стены, но не жаловалась. Она ждала.

Иван ждал тоже. Каждый день он выходил на крыльцо и смотрел на дорогу. Каждый день прислушивался — не зазвенят ли бубенцы, не покажется ли знакомая фигура.

Он не говорил об этом никому. Но Анна видела. Она знала.

— Приедет, — сказала она однажды, когда они остались вдвоём. — Успеет.

Иван кивнул. Он не сказал ничего. Но в душе у него что-то сжималось. Он хотел успеть. Хотел увидеть, как Сергей войдёт в дом. Хотел увидеть его лицо, когда он узнает. Хотел быть рядом, когда родится его внук.

Он был купцом. Он привык всё рассчитывать. Но тут он не мог рассчитать. Тут он мог только ждать.

Сергей приехал в середине сентября. Вечером. Когда солнце уже садилось и в доме зажигали свечи.

Иван услышал бубенцы. Встал. Пошёл к окну. Увидел сани — нет, телегу, — увидел знакомую фигуру. Сердце у него ёкнуло — он не показывал этого, но ёкнуло.

Сергей вошёл в дом. Усталый, пропылённый, но живой. Он поклонился отцу в пояс. Выпрямился.
    Иван смотрел на него. Молчал. Потом сказал:
— Долго ехал.
— Долго, батюшка, — ответил Сергей. — Но приехал.
   Иван кивнул. Он хотел сказать больше. Хотел сказать: «Я ждал. Я хотел, чтобы ты успел». Но не сказал. Только кивнул.
    А потом из горницы вышла Феврония. Она стояла в дверях — тяжелая, округлившаяся, с руками на животе. Смотрела на мужа. И в её глазах было столько, что Сергей замер.
   Он не знал. Он не знал. Иван видел это по его лицу. Видел, как он смотрит на жену — на её живот, на её лицо, на её слёзы, которые текли по щекам.
    И тогда Иван понял: успел.
   
Он отвернулся. Пошёл в свою горницу. Закрыл дверь. И там, один, у образа, перекрестился.

— Слава Богу, — сказал он тихо. — Слава Богу.


Историческая справка: В купеческих семьях XVII века рождение наследника было событием первостепенной важности. Присутствие мужа при родах не было обязательным — это считалось женским делом, и мужчины часто оставались в стороне. Но в некоторых семьях, особенно где отношения между супругами были близкими, муж старался быть рядом — хотя бы в доме, за дверью. Иван, вызывая сына, руководствовался не только практическими соображениями (продолжение рода), но и пониманием того, что Сергей должен быть рядом с женой в этот момент. Это говорит о нём как о человеке, для которого семья — не просто сделка, а нечто большее. Роды в XVII веке были опасны; смертность и матерей, и младенцев была высока. Поэтому присутствие мужа, его поддержка, его молитва — всё это имело значение. В доме Поганкиных, где всё делалось «с оглядкой», это было особенно важно.