Криптопоэтика русского сонета

.




КРИПТОПОЭТИКА РУССКОГО СОНЕТА:
тайнопись как пороговое пространство между явным и скрытым
(для книги "Рузский альбом)


Тайнопись начинается там, где текст перестаёт быть тождественным самому себе, – и если мы принимаем это положение как исходное, то сонет с криптой предстаёт перед нами не как жанровая разновидность, а как текстологическая аномалия. Перед нами два текста, сосуществующих в одном материальном носителе, два высказывания, делящих одну графическую поверхность, две семантические системы, которые не отменяют друг друга, а пребывают в состоянии взаимной прозрачности. Татьяна Кантина, чей цикл «Пересечения» строится на последовательном вынесении скрытых строк за пределы основного корпуса, создаёт форму, в которой крипта оказывается не комментарием, а вторым дыханием сонета, его изнаночным слоем. Это означает, что перед нами сонет с раздвоением, в котором текстологическая проблема варианта перерастает в проблему онтологическую, поскольку вариант не заменяет основной текст, а сосуществует с ним, как явное сосуществует со скрытым.


Рассматривая рузский сонет как форму, в которой строфическая аритмия 2 – 3 – 4 – 5 воспроизводит движение сознания от предчувствия через нарастание к прорыву, а сонеты с криптой, как следующий шаг в дестабилизации канона, мы сталкиваемся с необходимостью ввести понятие, которое позволило бы описать это двойное отклонение – от классической сонетной архитектоники и от линейной читательской стратегии, – и таковым понятием оказывается криптопоэтика, понимаемая как область поэтики, исследующая скрытые, зашифрованные слои литературного произведения, которые не лежат на поверхности, а требуют от читателя особого посвящения и вслушивания в то, что сказано умолчанием. Сергей Кибальник, чья монография «Криптопоэтика русских писателей: от Пушкина до Набокова» заложила теоретические основы этой дисциплины, предлагает различать криптограмму как мельчайшую единицу криптопоэтики, криптоним как сознательно зашифрованное имя, криптотопос как пространство, которое прямо не называется, но идентифицируется через систему аллюзий. В сонетах Татьяны Кантиной из цикла «Пересечения» мы имеем дело именно с криптограммой в чистом виде, т.к. текст в тексте, вынесенный после каждого сонета, представляет собой не парафраз, а иную версию того же высказывания. Сонет с криптой, – это форма, в которой тайнопись становится структурным принципом.

Традиция тайных посланий в русской поэзии, как показывает Алексей Саломатин, знает две магистральные линии: первая, апеллирующая к читательской культурной памяти, основана на игре с аллюзиями; вторая, восходящая к барокко, связана с шифрами, спрятанными внутри текста и не предполагающими выхода за его пределы для их разгадки. Крипта Кантиной принадлежит ко второй линии. Она не отсылает к внешним источникам, не требует эрудиции, не предполагает знания контекста, а предлагает читателю игру, правила которой заданы текстом: прочти сначала сонет целиком, затем прочти только выделенные строки, и ты увидишь, что перед тобой два разных стихотворения, два разных высказывания, два разных мира, – и это удвоение воспроизводит ту структуру сознания, которую мы называем тёмной половиной души: то, что сказано, и то, что сказано помимо сказанного, то, что произнесено, и то, что умолчано, то, что явлено, и то, что скрыто.

Рассмотрим сонет «Непогодное», открывающий цикл


НЕПОГОДНОЕ

Усни, не слушай шёпотную речь
Белёсой тьмы крадущегося снега.
В глухую полночь кто-то тихий бродит
В провалах туч, с луной-поводырём.
Лес до костей исклёван вороньём,
Гудят деревья к долгой непогоде,
Зажжёшь огонь – и в поисках ночлега
Мертвец, не странник, постучится в дом.

А выше снов – вселенская тоска.
В зрачках волков далёкой звёздной стаи
Алмазный всполох, млечная река...

Кровь тяжелеет синей зимней сталью,
От песен древней вьюги – смутных, странных,
Болеет сердце, пустота – сладка.


Текст в тексте:

Усни, не слушай / крадущегося снега / в глухую полночь
гудят деревья / и в поисках ночлега / мертвец, не странник
далёкой звёздной стаи / алмазный всполох
от песен древней вьюги / болеет сердце


В нём мы видим, как крипта работает на уровне не тематическом, а архитектоническом: полный текст сонета разворачивает картину зимней ночи, в которой «кто-то тихий бродит в провалах туч, с луной-поводырём», в которой «лес до костей исклёван вороньём», в которой «мертвец, не странник, постучится в дом», – и это вторжение мёртвого в мир живого, это нарушение границы, это явление того, кто не должен являться, не что иное, как манифестация порогового состояния, в котором смерть присутствует не как событие, а как модус бытия. Однако текст в тексте, скрытый внутри сонета, предлагает иную конфигурацию: «усни, не слушай / крадущегося снега / в глухую полночь», – и это «усни» больше напоминает не призыв ко сну, а призыв к тому состоянию, в котором сознание отступает, уступая место неназванному. Крипта сонета «Непогодное» представляет не сокращённую версию сонета, а его танатологическое ядро, его смертное семя, из которого произрастает явный текст, – и это означает, что явный текст – это форма защиты от того, что скрыто и способ говорить о смерти, не называя её, способ приблизиться к порогу, его не переступая.


ДЫМ

Закружит птица гибельных ветров.
Твой шёпот – дым. Над пасмурностью сосен
клубится небо серой шерстью пёсьей.
Колдуешь время яркоглазых сов.

Колдуешь шорох первых снежных змей,
и рыба-солнце дремлет в тине леса.
И мир пустеет, не имеют веса
трава и пепел сумеречных дней.

Ты слышишь сны, охотник-душелов?
Летит стрела, течёт вода заката.
Сквозь лёд и камни дальних берегов
твои уводят тропы... Там когда-то,
на голос мёртвых, звёздна и крылата,
спускалась ночь с вершины облаков.


Текст в тексте:

Закружит птица / над пасмурностью сосен / клубится небо
колдуешь время / и рыба-солнце дремлет / и мир пустеет
течёт вода заката / сквозь лёд и камни
твои уводят тропы / на голос мёртвых


Сонет «Дым» продолжает ту же логику, но с существенным сдвигом: если в «Непогодном» крипта содержала призыв к отказу от слушания, то в этом случае скрытый текст строится вокруг фигуры «охотника-душелова», который «слышит сны», который «колдует время» и уводит тропы «на голос мёртвых». Текст в тексте (крипта) не констатирует присутствие тёмного, а манипулирует им, – и такое различие не случайно, оно соответствует движению цикла от пассивного принятия танатологического к активному с ним взаимодействию. В полном тексте сонета мы видим «птицу гибельных ветров», «пасмурность сосен», «серую шерсть пёсью» неба, «яркоглазых сов», «рыбу-солнце», дремлющую «в тине леса», – и это мир, в котором границы между живым и мёртвым, между светом и тьмой оказываются стёртыми. Крипта предлагает иные зрительные настройки: «закружит птица / над пасмурностью сосен / клубится небо» – клубящееся небо указывает на то, что небо не прозрачно,  оно – завеса, за которой происходит то, что не должно быть увидено, – и «колдуешь время» означает не «изменяешь время», а «делаешь время колдовским», то есть выводишь его из линейного порядка, погружаешь в то состояние, в котором прошлое, настоящее и будущее неразличимы, – и это состояние – смерть, понятая не как конец времени, а как выход из него.


***

Шлифуют мрамор беглые дожди,
уже не вспомнить имени и даты.
Куст дикой розы рдеет у ограды,
роняя искры, свитки-лепестки.

Дорожкой муравьиною тоски,
шмелиным гулом – ты ли будешь рядом?
Сырой земли ладони крепко сжаты,
за ними – ночь последнего пути.

Наполнит ветер птичьи голоса,
корабль небес затоплен тишиною,
латает солнце тучи-паруса.
А ты – очнёшься. Жизнью, но иною...
Из трещин камня жилкой травяною
посмотрит вечность нового листа.


Текст в тексте:

Уже не вспомнить / куст дикой розы рдеет / роняя искры
шмелиным гулом / сырой земли ладони / наполнит ветер
корабль небес затоплен / а ты-очнёшься
из трещин камня жилкой / посмотрит вечность



Крипта третьего сонета трансформирует смысл, выворачивает его наизнанку: полный текст сонета говорит о смерти, о «ночи последнего пути», о «сырой земли ладонях», которые «крепко сжаты», – но финал полного текста содержит обещание воскресения: «А ты – очнёшься. Жизнью, но иною... / Из трещин камня жилкой травяною / посмотрит вечность нового листа». Это обещание говорит о том, что смерть не конец жизни, а её иная форма, что «трещина камня» не разрушение, а место, через которое произрастает новое. Крипта же предлагает иную последовательность: «уже не вспомнить / куст дикой розы рдеет / роняя искры» – это не констатация забвения, а указание на то, что память (атрибут живого), утрачена, – и «куст дикой розы рдеет» означает не цветение, а горение, поскольку рдеть значит не быть красным, а быть охваченным огнём. Смысл крипты «Шлифуют мрамор» представляет собой танатологическое ядро, в котором смерть не отменяется воскресением, а утверждается как единственная реальность. В свою очередь это означает, что явный текст – это форма утешения, способ говорить о смерти так, чтобы можно было жить.


ИЮЛЬ УХОДИТ

От книг чердачной веет пустотой.
Теченье солнца, дремлющие птицы.
Для тени платье вяжет, как на спицах,
паучье-рыжим предвечерний зной.

Июль уходит облачной золой,
сверчковый скрип оставив половицам.
И звёздный сахар – мелкие крупицы –
легки на вкус (вишнёвый, смоляной).

На самом дне тумана и шагов
ютится август, зелено и сонно…
Порхает смех лесных полубогов.

И вторит эхо – тонко, удивлённо –
ночным движеньям стрелки заострённой,
её биенью в коконе часов.


Текст в тексте:

Теченье солнца / для тени платье вяжет / паучье-рыжим
июль уходит / сверчковый скрип оставив / и звёздный сахар
на самом дне тумана / ютится август
и вторит эхо тонко / ночным движеньям


Сонет «Июль уходит» предлагает следующую конфигурацию: в нём крипта не противоречит явному тексту, а усиливает его, не трансформирует смысл, а обнажает танатологическое ядро. Полный текст сонета говорит об уходе июля, о «предвечернем зное», о «сверчковом скрипе», об августе, который «ютится» «на самом дне тумана», о «ночных движеньях стрелки заострённой», – и все эти образы угасания, замедления, приближения к концу, – но крипта предлагает ту же картину в более сжатом, более обнажённом виде: «теченье солнца / для тени платье вяжет / паучье-рыжим» – т.е. свет работает на тень,  жизнь готовит смерть, а время, которое кажется движением вперёд,  на самом деле движется к концу. «Июль уходит» означает не смену месяца, а умирание, и «на самом дне тумана / ютится август» означает не наступление нового месяца, а приближение к той точке, в которой время останавливается. Роль крипты «Июля» не скрыть, а проявить более ярко, не зашифровывать, а расшифровывать, не утаить, а обнажить.



RЕ

Смотри, смотри: полУночный вираж
Прочертит бледный свет от звёзд осенних.
Хрустящ, как листья, холод воскресений,
Ветров предзимья тянется шабаш.

Наш дом стареет (лица-как мираж),
Лишь сны его темнее в откровеньях,
Тоска всё глуше в жалобе ступеней,
В рисунках бед всё резче карандаш.

А снег молочный, и стеклянный день,
Пустую птичью клетку веток сада,
Хранишь в себе, как прожитого тень.

И хлебный запах, облаков армаду,
Найдёт случайно память, как награду,
В пыли чердачной, где зима и лень...


Текст в тексте:
 
От звёзд осенних / хрустящ, как листья, холод / ветров предзимья
наш дом стареет / лишь сны его темнее / тоска всё глуше
пустую птичью клетку / и запах хлебный
найдёт случайно память / в пыли чердачной


Сонет «RЕ» завершает цикл, в нём скрытый текст не  сокращает или трансформирует, а строит иную причинность. Полный текст говорит о «полУночном вираже», о «бледном свете от звёзд осенних», о «холоде воскресений», о «шабаше ветров предзимья», о доме, который «стареет», о «лицах-как миражах», о «рисунках бед», о «снеге молочном», о «стеклянном дне», о «пустой птичьей клетке веток сада», о «хлебном запахе», об «облаков армаде», – о мире, в котором всё утратило вес, всё стало прозрачным, всё приблизилось к черте, за которой начинается небытие. Крипта же предлагает иную последовательность: «от звёзд осенних / хрустящ, как листья, холод / ветров предзимья» –   холод, который «хрустящ, как листья» не ощущается, а слышится, имеет звук. «Наш дом стареет» означает не разрушение здания, а умирание пространства, в котором жили, и «сны его темнее» означает, что сны стали более реальными, неотличимыми от яви. 

Таким образом, ежели мы позволим себе аналогию, которая не претендует на строгость, но помогает удержать конфигурацию, то сонет с криптой можно уподобить системе, в которой одна и та же энергия распределяется между двумя состояниями, – и это распределение не переход из одного состояния в другое, а суперпозиция, в которой оба состояния присутствуют одновременно, не отменяя друг друга. Явный текст и текст скрытый относятся друг к другу не как целое и часть, а как две проекции одного невыразимого целого, – и это означает, что перед нами не повторение, а интерференция. Пороговое состояние, в котором ни одна из сторон не обладает приоритетом,  ничто не является окончательно явным и ничто не является окончательно скрытым, и это сосуществование – не разрешение тайны, а её углубление, не ответ, а вопрос, который не может быть снят, потому что он и есть форма существования того, кто его задаёт.

 






.