Боже, дай мне знак!..

В аэропорту как всегда было очень шумно, толпы людей сновали туда-сюда, мелкими перебежками от входа к турникетам, от турникетов к лифтам, и дальше, дальше, вперёд по бесконечным коридорам, бегущим дорожкам, на которых очень любили развлекаться дети - дорожка ползёт, как загадочная змея, и ты проплываешь мимо всех, почти не двигаясь. И всё равно на выходе ты первый. Иногда приятно быть первым, есть в этом что-то бодрящее.
Вот и летели в Израиль всей семьёй первый раз, до этого Сашка уже там был, по работе, выступал, имел большой успех, а теперь Борис поспособствовал и Оксану тоже пригласили. Это было несомненно очень лестно, но и слегка нервировало: как примут, как всё пройдет, будет ли интерес к её знаниям, проекту, и выбранной теме.
Оба они, и Саша и Оксана были архитекторы, строили акведуки по всему бывшему СССР, и надо сказать, что талант имелся у обоих исключительный. Конструкции получались легкие, словно парящие в воздухе, и свою функцию выполняли безупречно. Оба фанатично были преданы своему непростому делу, и даже мысли не допускали, что когда-то перестанут работать по специальности. Муж и жена часто спорили до хрипоты на профессиональные темы, которые были не понятны простым смертным: как, например, инженеры древнего Рима умудрялись удерживать уклон в несколько десятков сантиметров на километр, пробивая тоннели сквозь толщу скал с двух противоположных сторон, идя друг другу навстречу? Ответа не было, но зато сколько было догадок и предположений!
Вот и сейчас, Оксанин проект акведука заинтересовал израильскую сторону, чему молодая женщина сначала удивилась, а потом обрадовалась. Последнее время она как-то мало передвигалась, никуда особенно не ездила, и уже видеть не могла осточертевшие стены квартиры.
Всё дело было в Еве. Ребёнок был сложным испытанием для Оксаны. Она, скорее всего была не очень готова к его появлению, хотя себе ни за что бы в этом не призналась. Вроде и хотела ляльку, но полностью осознала, какая эта ноша и ответственность, только после того, как дочка появилась на свет. Произошло это, кстати, в одной из стран ближнего Востока, когда оба родителя работали там по контракту от российского министерства.
 Беременность протекала неплохо, если не учитывать тот факт, что особенно никто за этим и не следил. Русскоговорящий врач, который в Ростове обзавёлся не только образованием, но и женой - высокой и полной Кариной, не очень-то настаивал на постоянном контроле и поэтому Оксана больше ориентировалась на своё самочувствие, которое было сносно. Правда, защемило какой-то нерв, и она несколько месяцев не могла нормально ходить, потому что сильно болела нога. Но по молодости это казалось какой-то ерундой, потому что Оксана была воспитана по советским стандартам - если ты не умер, значит всё хорошо, и нечего симулировать. Поэтому какая-то там боль в ноге не была даже толком замечена. Ребёнка, в итоге, она переносила, и роды вызывали искусственно, а потом ещё и шили наживую больше часа, не обращая внимание на её крики. Врач только морщился и просил ему не мешать. Потом уже, когда у дочки начались проблемы, Оксана во всём винила себя, что не досмотрела беременность, плохо родила, плохо ухаживала, плохо, плохо, плохо…
Хотя, она сделала тогда всё, что только от неё зависело. Но постоянное чувство вины непрерывно точило её исподтишка, и вытягивало все нервы. Потом начались проблемы с молоком, и по прошествии первого года, мать была выпотрошена, как рождественский гусь, который только снаружи сохраняет видимость птицы, а на самом деле уже кусок безжизненного мяса.
   
 Сашка почему-то абстрагировался, он плохо понимал, что нужно делать, и Оксана убеждала себя, что это всё от того, что в семье он был один, всё внимание крутилось вокруг его персоны, и он как-то не очень научился заботиться о других.
Перед сном он шёл в другую комнату, вставлял в уши беруши, потому что, как он объяснял, на следующий день была работа, и спокойно спал до утра, пока Оксана радовалась материнству по полной программе. В общем, всё оказалось совсем не так радужно, как представлялось, но расквашиваться было нельзя, времени на это совершенно не было.
Первый год кое-как вытянули, второй проскакал незаметно, а когда Еве исполнилось три года, стали замечать, что ей стало сложно сосредотачиваться, все занятия с разными простыми заданиями давались тяжело, и усидеть за столом ей было почти невозможно. Хотя раньше сидели и рисовали, и лепили подолгу. Теперь же любимым занятием была игра с водой, когда наливали полный таз и давали поварёшки, стаканчики, резиновых уток. Играть в эту незамысловатую игру дочка могла часами. Но Оксана не замечала в этом никакого подвоха, измученная, она тихо радовалась, что ребенок себя чем-то занял, и старалась быстро переделать все свои бесконечные домашние дела за время этой водяной мельницы. Здоровье начало подводить, грозила операция, и жизнь превратилась в выживание. Гулять с девочкой надо было по 7 часов в день, иначе она не спала ночью - днём спать перестала ещё в два года - и заставить её было невозможно. Каждый день был чередой задач и дерготни, ребенок не слушался и успокаивался только на улице, а таскаться с утра до ночи Оксана не могла. Саша старался подменять, но сил всё равно больше не становилось. Куда-то подевалась вся радость жизни, и появилось фоном постоянное раздражение на себя, на ребёнка, на мужа. Дочка всё время истерила, да так, что приходили встревоженные соседи, но с этим ничего нельзя было поделать. Пытались отдать в детский сад, но и эта идея провалилась с треском.
Потом на ближнем Востоке началась война и Оксана с Сашей вернулись на родину. На дочь эта перемена произвела неизгладимое впечатление, она перестала выходить из дома, постоянно мыла руки, родители таскались по врачам, но те лишь руками разводили.
Время шло, а ничего не менялось в лучшую сторону. Потом начали появляться диагнозы, один за другим, и стало совсем тяжело. Саша не признавал проблему. Он постоянно наивно спрашивал у зареванной Оксаны:
— Почему Ева так делает, я же так не делаю?..
У Оксаны опускались руки, и она по десятому кругу ему объясняла, что тебе-то Саша уже 35, а ребёнку 7, и что у дочери проблемы. Но начинался новый день, и всё снова катилось в этом же направлении. Ева кричала, Саша злился…
Истерики стали начинаться по много раз в сутки, на любую тему, и стараясь всё предугадать и подстелить везде соломку, Оксана вся поседела. Живя в таком напряжении, она уже начала думать о самоубийстве. Это были очень страшные мысли, которые её напугали. Стала часто молиться, просить Бога и всех святых, чьи грустные лики взирали на неё с полки, прибитой над кроватью, ей помочь, найти врачей для её ребенка, найти какое-то средство, чтобы дочь выздоровела, хоть что-то, что могло повернуть эту ситуацию в другое русло. Но всё шло ни шатко, ни валко, у Евы начались нервные тики, и школа давалась так тяжело, и с таким скрипом, что было большое желание пресечь все занятия на корню. Работать она продолжала удалённо, но всё сложнее было совмещать и быт, и работу.
Однажды Оксана вышла по делам из дома, и пошла в сторону леска, который разделял город на две половины. Слёзы почему-то вдруг начали катиться по щекам, и остановить их никак не удавалось, поэтому Оксана шла не по центральной дороге, выложенной бетонными плитами, а по тропинке. Плакала она оттого, что не знала, что ей делать дальше. И пока шла, в голове у неё происходил разговор с Богом. Этот разговор уже был знаком ей, как может быть знакомо домашнее платье, которое носишь каждый день. Оксана спрашивала Бога, почему всё так происходит в её жизни, а Бог, как будто бы, отвечал, что нужно ещё потерпеть, и что дальше будет лучше. И Оксана снова спрашивала, сколько же ещё нужно ждать, до этого самого «лучше», а Бог на это уже ничего не отвечал, а просто молчал. Незаметно для себя, она поднялась в гору, где начиналась курортная часть города. Рядом было море, и сотни людей каждый день приезжали сюда насладиться чистым воздухом и солнцем.
Внезапно из-за угла дома, на Оксану вышла молодая женщина, она везла инвалидную коляску, в которой сидел скрюченный, темноволосый мальчик, лет 16, и не успела Оксана внутренне ахнуть, как следом, выехала ещё одна, такая же коляска, которую уже толкала вперёд другая женщина, постарше. В этой второй коляске сидел подросток, точная копия первого… 
— Это близнецы, — защемило сердце у Оксаны, — а женщины - мама и бабушка мальчишек. Почти остолбенев, она не могла не обратить внимание на то, что у обеих женщин было какое-то особенное, светлое лицо - как будто ангелов везли они в этих огромных, неповоротливых колясках. С этого дня Оксана перестала просить у Бога вообще чего-либо. Как отрезало.
Еве исполнилось 9 лет. Очень красивая, хмурая девочка, с огромными черными глазами, она всегда привлекала внимание других людей. Проблемы её Оксана никому не озвучивала, словно берегла своего ребёнка от досужих сплетен и кривотолков. Всё всегда носила в себе. И всё ждала. Ждала, что случится какое-то чудо и всё наладится. Уже всех врачей обошли, и таблетками ребёнка мучали, пока в какой-то момент Оксана не поняла, что нужно заканчивать с лечением. Лучше от него дочке не становилось.
Тут как раз её пригласили в Израиль. Там жил друг семьи, Борис, у которого была жена и две дочери. Старшая была уже замужем и родила Боре отличного внука, у младшей дочери, двадцатилетней Ханны был аутизм. Борис всё надеялся, что дочка «перерастёт», но диагноз был верный и Ханна общалась на уровне пятилетнего ребёнка. Хотя и специальную школу закончила, была социализирована, могла передвигаться сама по городу, ходила на йогу и спорт. В общем, Израиль не зря называют одной из лучших стран в плане медицины. Борис всегда говорил, что не представляет, что бы с младшей было в России.
Мать Ханны, Дина, с грустью в голосе говорила, что её дочка никогда не повзрослеет, но как же расцветало её лицо, когда в гости приходила старшая и приносила с собой сына. Дина прижимала его к своей необъятной груди и таяла, наслаждаясь запахом теплого молока и карамели, исходящей от его головки и пухленького тельца.
Жить Борис пригласил к себе, чему Оксана с Сашей очень обрадовались, потому что цены в Хайфе конские, и снимать квартиру, или тем более жить в отеле, возможности не было. 
Наконец, прилетели в Тель-Авив. Путешествие было длинным, и все очень устали, правда, Ева как-то притихла и всё прошло на редкость удачно.
Борис со своей лучезарной улыбкой на лице приветствовал друзей, сели в машину и покатили к нему домой.
Ева всё время была то в планшете, то в телефоне, хоть и нельзя было так долго сидеть, но это был единственный вариант её отвлечь. Ко всему прочему, её сильно укачивало в транспорте, поэтому несколько раз останавливались, чтобы она подышала. Наконец добрались до места, были очень тепло приняты семьёй. На Евины странности никто не обращал внимания, поэтому Оксана немного выдохнула и стала готовиться к завтрашнему выступлению. Всё прошло отлично, проект понравился, и появилось предложение сотрудничать. Это было очень кстати, потому что сильно отвлекало Оксану от её постоянных мыслей о дочери. Как-то Борис обмолвился, что тем, кто первый раз в Израиле, даётся какой-то знак, и нужно быть внимательным, чтобы его не пропустить. Эти слова засели в её памяти, и она везде этот знак искала. Но ничего не обычного не происходило, и Оксана успокоилась – нет так нет.
 Борис старался, как мог, всё время предлагал куда-то съездить, таскал в частный зоопарк, в бахайские сады, выбрались несколько раз к морю, где в первый же день обгорели практически до костей. И вот, наконец, решено было отправиться в Иерусалим, и обязательно посетить Храм Гроба Господня. Ехали долго, хорошо, что в мае ещё не было настоящей жары, и можно было выйти на улицу, не расплавившись через несколько минут. Погода была отличная, чему и Саша, и Оксана были безумно рады - дочь плохо переносила жару, начинала сильно болеть голова.
Подойдя к храму, Оксана ожидала увидеть огромную толпу, завёрнутую улиточной ракушкой вокруг Кувуклии, где лежала треснувшая розовато-жёлтая мраморная плита, и где нужно было преклонить колени, и попросить Бога о самом сокровенном. Но почти никого, к удивлению Бориса, не оказалось.
— Вы не представляете, — сказал он весело, — обычно тут люди стоят по 6 часов. Тут просто толпы народу! А сегодня просто что-то невероятное, ни-ко-го!..
Это показалось Оксане хорошей приметой, и она встала в очередь с Евой, которая нехотя отстояла минут 10 рядом с матерью. Десять минут это вообще был предел её ожидания, потом ей уже было тяжело, и нужно было либо сесть, либо начать бегать.
—Хорошо, что так мало народу, — обрадовано думала Оксана, —чудо какое-то!..
Подошла их очередь; Оксана, подталкивая дочь к занавесу прошла вместе с ней внутрь часовни, - и на входе в неё и за узорчатой портьерой стояли священнослужители, которые регулировали время нахождения верующих на священном месте. Задерживаться было нельзя. Преклонив колени, Оксана встала рядом с плитой из бежевого мрамора, женщине показалось, что он неимоверной древности, и даже голова закружилась от торжественности и необычайности момента. Она не помнила, как просила, то ли вслух, то ли про себя, но точно помнила, о чём. Дочь была рядом, и просьба тоже была о ней.
— Только бы выздоровела, только бы всё наладилось, пожалуйста, пожалуйста!..— эту фразу раньше Оксана постоянно повторяла перед сном, во время своих разговоров с Богом. Потом перестала, а теперь опять проговорила, и вдруг сама удивилась, как эти, такие до боли истёртые слова, преобразились.
 — Как будто и не я их сказала, а кто-то за меня, — поразилась она. Что-то внутри отозвалось и как будто ослабла какая-то малюсенькая пружинка в душе. Странное было состояние, никогда раньше не испытанное. Но оно быстро прошло, и вскоре все довольные и усталые отправились домой. 
Назавтра нужно вставать в несусветную рань, потому что вылетали домой из Эйлата, и Боря вызвался отвести на своей машине. Путь был неблизкий, около 300 километров от Хайфы и выехали в 4 часа утра. Ева села справа от матери, она была очень сонная, и по дороге, конечно же, уснула. Саша сидел впереди, справа от водителя, а Оксана была слева и смотрела в окно, спать почему-то совсем не хотелось. Ехали по дороге, которая пролегала между скалистых гор, проехали библейские места, Борис просил посмотреть то направо, то налево, и про Лота рассказывал, и про его жену, что окаменела гигантской глыбой, а потом подустал и уже просто вёл машину, изредка перекидываясь репликами с Сашей. Проехали почти весь путь, а скалы всё не заканчивались и у Оксаны уже заболела шея смотреть в окно.
И тут, по левую сторону дороги, на гладкой поверхности камня, высоко над землей появились огромные слова, написанные красной краской. Буквы были как будто выжжены на поверхности скалы и от увиденного Оксану бросило в дрожь:
Ева! Я тебя люблю!
Эта надпись была обращена к ней, и только она её увидела. Это был тот самый знак, которого она так долго ждала. Оксана закричала - остановите! - но сделать это было невозможно, потому что машина шла на 160 километров в час, и мимо проскочили в ту же секунду.
Она взахлёб начала рассказывать о надписи, до сих пор не веря своим глазам, но ей показалось, что ни водитель, ни муж не верят, уж слишком это было непостижимо - имя её дочери в многокилометровой пустыне, да ещё и на русском языке. Но то, что она повторяла каждый день, каждую минуту своей жизни, было продублировано ярко-красной краской в израильской пустыне, за много тысяч километров от дома.