32032 дня

Тридцать две тысячи тридцать два дня -
от первого вдоха до тихого края.
И в каждом, как искра, как капля огня -
целая вечность жила золотая.

И вот у порога - негромкая осень,
листва опускается на рукава.
Никто не ответит, никто и не спросит,
зачем эти дни наплели кружева.

Вселенной дрожит виноватая совесть,
за то, что так быстро сгорела свеча.
А жизнь, обернувшись, как тёплая повесть,
шепнёт: «Ты был здесь. И любил. И мечтал».

Тридцать две тысячи тридцать два дня -
не цифры, а след на песке у причала.
Вот бархатный голос зовёт из окна,
вот первая буря уже отзвучала.

Вот руки в земле, где проснулась весна,
вот письма, что пахнут дорогой и домом.
Вот ночь, где звезда до рассвета видна,
и хлеб на столе, ещё цел, не разломан.

И так день за днём… Морщинки, как карты,
ведут к тем местам, где смеялся и жил.
И каждый восход, отпуская закаты,
хранит то тепло, что кому-то дарил.

А после - молчанье. Но в комнате светлой
ещё не остыл след от чашки в руке.
И жизнь, оказавшись короткой кассетой,
останется эхом в родном уголке.

Тридцать две тысячи тридцать два дня,
как поезд, бегущий сквозь станции-сны.
То детство смеётся, в вагоне звеня,
то юность встречает уже свои дни.

На каждой платформе: и лица и встречи,
прощальные взмахи, счастливый билет.
И вечер кладёт на уставшие плечи
закат, осветив мимоходом портрет.

А где-то за окнами - сад белый-белый,
и яблоки-призраки светят в ночи.
Наверное, жил ты, не очень умело,
не модно. Ты правде и вере учил.

Но кончилась жизнь, и погасла дорога:
И только рассвет продолжает рассказ.
Но даже когда поезд стих у порога,
тепло его окон ещё живет в нас.

Тридцать две тысячи тридцать два дня -
на полке у времени тикали годы.
Остался лишь дым от былого огня,
что тихо вливается в синь небосвода.

Немой календарь мне оставил следы:
чернила, поездки, знакомые даты,
засушенный клевер, обломок звезды,
и снимок, от старости чуть желтоватый.

Листок за листком… и меняется свет,
длиннее становятся тени у дома.
Но в памяти сад, где зимы ещё нет,
и голос родной, не боявшийся грома.

Когда календарь оборвал крайний лист,
не гаснет всё тут же, не рушится разом:
в рассказах людей продолжается жизнь,
в движеньях, что помнишь… в улыбке… во фразах…

И дни уплывают, как лодки с реки,
за дальний изгиб, за туманную просинь.
А берег хранит их следы у воды,
как лето хранит на ладонях колосья.