У зависти нет крыльев

О, долгожданное письмо!
От Дельвига, всегда второго!
Летело меж каких холмов,
Чтоб принести от друга слово?

Да здесь стихи! Его? Прочту.
Скорей к окну, я не промедлю!
Пожалуй, сызнова начну:
«Ты затянул на шее петлю…»

И в третий раз прочту… Стихи!
Но что же в сердце укололо?
Я не завистлив — но штрихи…
Но укололо, право слово…

Такая лёгкость, беглость строк,
И рифма держит, и цезура.
Гораций дал бы вырвать клок
Волос седых: «Литература!

Мы резали стихи ножом,
И кровь текла по вскрытым венам.
Искали малое в большом,
И насмехались над священным.

Но вот пришёл поэт младой —
И смех, и храм, и Рим разрушил.
И Пушкина великий след
Смахнул крылом и вгрызся в душу».

Оставь, Гораций, дай мне спать,
Во сне я душу вскрою ямбом.
Мала прокрустова кровать,
А стихотворцы роют яму.

Но их старания ничто —
Когда я сам вгрызаюсь в землю.
Поэзия звала мечтой,
А я вульгарной музе верю.

А муза завистью черна,
Она Медуза — суть горгона.
И тут, Гораций, седина
Не значит «гений Аполлона».

Я слышал: Моцарт с юных лет
Талант великий взял рукою,
Он удивлял князей и свет
Заметной всем величиною.

И, кажется, Сальери был…
А впрочем, ты задолго умер.
Скажи, Гораций, ты б убил,
Презрев на лоск благоразумий?

Скажи, Гораций, ты летал?
Дослушай и оставь улыбку.
Ну, скажем, ты в стихах блистал,
Ловил, как чайка в море рыбку?

Парил, насытившись мечтой,
И над Олимпом, и Парнасом?
А не корпел над запятой,
Глотал строфу, как чайка, разом?

Смотрел ли ты из-под бровей
Туда, наверх, где лишь Овидий?
Хоть раз Поэзией вдовел,
В тени чужих больших открытий?

Знаком тебе укус змеи,
И клюв орла, и когти в печень?
Когда прилюдно не твои,
Хвалили так, что гасли свечи?

Ты горним жёг себя огнём,
И кровь кипела, как чернила?
Стонал, витал над алтарём,
С тобой богиня говорила?

И вдруг, смеясь, прочтя стишок,
Юнец мужал под гул оваций…
Испытывал тогда ты шок?
Ответь, бесхитростный Гораций!

Такого бы юнца убил?
Травил толпу тогда бы львами?
Юнец арену заслужил,
А вот толпа — смерть под ногами.

Ты знаешь, Пушкин, почему
Толпа страшней игры закона?
Она решает: «Быть сему!» —
И славит юного Нерона.

И ежечасно в том клянясь,
Она того не замечает,
Что вырастает тёмный князь —
Пролог и смерти, и печали.

А тот юнец давно забыт,
А жив ли? Кто считает тени…
Но память помнит. Память мстит,
Тебе, тебе, великий гений.

Не возражай, я трижды мёртв,
Я говорю святую правду.
Ты был раздавлен, просто стёрт.
Ты был дарован местью аду.

О, если бы тогда сумел
Ты погасить в зачатке вспышку!
Ты жив пока, ты не сгорел,
Так не тяни ещё пустышку.

Садись за стол и напиши
О Моцарте и о Сальери.
Ты только что и жизнь прожил,
И пред гордыней хлопнул дверью.