Монолог Музейный Смотритель

Тишина... Вы знаете, что такое настоящая тишина? Это когда слышно, как осыпается краска с семнадцатого века, нет не падает, а именно осыпается с таким лёгким, едва слышным вздохом, как будто Рембрандт там, внутри, решил наконец поменять позу. Я сижу здесь тридцать лет, на этом самом стуле, стул, между прочим, тоже экспонат, но советского периода, поэтому на нём сидеть можно, хотя и больно. Тридцать лет я охраняю то, что человечество создавало веками, от самого этого человечества. Вход 700 рублей, льготный 400, за эти 700 (или 400) рублей* можете войти и лично убедиться, что прекрасное существует. Но люди заходят не за этим, они заходят погреться, или переждать дождь, или потому, что экскурсовод снаружи так орал, что внутри показалось безопаснее.
Они идут мимо меня, лица... лица у всех такие, будто они прямо сейчас выбирают, какую из этих картин купить себе на дачу. Подходят к Левитану, стоят, смотрят, в глазах напряженная работа мысли. Наконец, один говорит другому: «Слушай, а у нас на кухне обои точь-в-точь такого же цвета, только чище». И уходят, к буфету, потому что буфет это единственный зал, где экспонаты понятны без аннотации. А я остаюсь. Иногда мне кажется, что картины смотрят на них с большим интересом, чем они на картины, представляете, висит какой-нибудь итальянский граф, четыреста лет видит только королей, герцогов, мушкетёров... И вдруг перед ним останавливается мужчина в шортах, с волосатыми ногами, вьетнамках на босу ногу и с мороженым, которое капает прямо на паркет девятнадцатого века! Граф в шоке, он бледнеет под олифой, я встаю со своего стула, медленно так встаю, во мне просыпается лев, старый, кашляющий, но лев. Я говорю: «Мужчина! С мороженым нельзя!» Он говорит: «А чо такого? Я его аккуратно». Я говорю: «Здесь Рафаэль!» Он смотрит на меня, потом на картину, потом на мороженное и спрашивает: «И чо, он тоже хотел?» Господи... Они думают, что музей это кладбище, что здесь всё умерло и затихло, да здесь жизнь кипит так, что никакой дискотеке не снилось! Ночью, когда запираются тяжелые двери, они же все начинают разговаривать, голландские натюрморты спорят с нашими передвижниками. Охотники на снегу жалуются, что у них ноги затекли, а «Неизвестная» Крамского тихонько плачет, потому что ей триста лет никто не говорил комплиментов без запаха перегара. Моя зарплата это цифра, которую стыдно назвать вслух даже в темноте, на эту зарплату можно купить три килограмма сосисок и один раз в месяц культурно расплакаться в аптеке. Но я не ухожу. Почему? Потому что если я уйду, кто останется? Придёт молодой, в наушниках, с смартфоном, он же не услышит, как подрамник трещит от влажности. Он не поймет, что Айвазовскому сегодня дует из окна! Он не заметит, что у Мадонны взгляд стал чуть-чуть грустнее, потому что сегодня четверг, а по четвергам к нам ходит экскурсия из ПТУ. Я стена, я граница между этим безумным, летящим куда-то миром, где всё продаётся, и вот этим... где всё уже куплено вечностью. Вы спросите: «Михалыч, ну а ради чего?» А ради одного момента, раз в месяц, а то и в два, заходит девчонка, или пацан, обычный такой, в куртке дутой. И вдруг застревает у какой-нибудь маленькой, невзрачной картины, минуту стоит, пять, десять, У него лицо меняется. Понимаете? Было лицо обычного прохожего, а стало, человеческое, светлеет, он как будто вспомнил что-то, чего с ним никогда не было, он уходит тихонько, на цыпочках, чтобы паркет не скрипел. Я сажусь обратно на свой жесткий стул: и понимаю: ради этих пяти минут стоило сидеть тридцать лет. Нам нельзя уходить с поста, пока мы сидим они ещё люди, как только мы встанем останутся только шорты, вьетнамки и капающее на паркет мороженое. Так что проходите, товарищи, проходите, билеты на контроле, руками ничего не трогать, здесь всё... живое.
*Примечание Цены взяты у Третьяковской Галереи (на момент 30/09/26), в зависимости от города и места они будут разными.