Сергей Поганкин. глава седьмая. Роды

1622 год. Сентябрь в Пскове уже дышал холодом. Темнело рано, ветер тянул с Великой сыростью. Но во дворе Поганкиных этого никто не замечал.
     Феврония начала в вечеру.  Она сидела у печи, в руках ещё была деревянная ложка — мешала кашу, — и вдруг рука остановилась. Ложка упала на шесток, стукнула тихо. Она не вскрикнула. Только прижала ладонь к животу, и лицо стало белым, как свежестираный холст.
    Анна заметила первой.  Свекровь вышла из соседней горницы, глянула — и сразу повернулась к девке-прислужнице:
— За Агафьей. Живо.
      Агафья была известной в городе повитухой. Лет шестидесяти, руки короткие, пальцы толстые, но ладонь мягкая, будто воск. Анна, не дожидаясь её, велела вести Февронию в баню.
     Так было заведено. Русская женщина не рожает в горнице. Горница — чистое, святое место, а роды — дело «поганое», кровь, грех. Рожать — в баню, в овин, подальше от образов и от печного духа. У Поганкиных своя баня была — в углу двора, деревянная, небольшая, но тёплая.
     Февронию ввели туда, когда она уже едва стояла.
В бане топилось. Агафья ещё не пришла, Анна велела нагреть воды, постелить солому и старые холсты на лавку. Феврония лечь не захотела. Стояла, ухватившись обеими руками за полотенце, спущенное с матицы, и чуть подавалась вперёд. Так рожали русские бабы испокон веку — не лёжа, а стоя. Лежачих родов не любили: «на спине только скотина рожает, а баба — стоя, чтобы дитя само шло».
     Анна не заставляла её лечь. Просто встала рядом, положила руку ей на поясницу.

     Сергей был во дворе.   Войти он не мог. Мужчине в родильню ходу нет — таков обычай. По крайней мере, в таком доме, как Поганкиных, обычай был законом.  Но и уйти он не мог.   Он сидел на ступенях бани, спиной к тёплой стене, руки на коленях. Ветер сентября забирался за ворот, но Сергей не чувствовал холода. Из бани доносились звуки — дыхание Февронии, негромкий голос Анны, беготня прислужницы — и каждый звук отдавался у него в ушах.
    Он вспоминал дни перед отъездом в Нарву. Как Феврония лежала рядом ночью, дышала ровно и тихо. Как клала руку на живот — спокойно, будто уже знала. Тогда он не знал. Она не сказала.   Теперь знал. Вернулся. Успел.   И всё равно сидел здесь, и ничего не мог сделать.
     Он сжал колени так, что пальцы побелели. Из бани донёсся тихий, придушенный стон — Февронии, она сдерживалась, чтобы не слышали. Сергей дёрнулся всем телом.
     Ему хотелось войти. Надо было войти. В деревнях, у простых людей, муж входил — стоял за спиной жены, давал ей опереться на себя, держал за руки, вбирал в себя её боль. Некоторые даже стонали вместо неё, словно хотели принять эту муку на себя.

Иван Поганкин так не делал.  Это мужицкое. Купцу не пристало.

Сергей тоже не вошёл.

Но он сидел там, и стена бани была тонкой — он чувствовал сквозь неё жар. И ему вдруг показалось, что между ним и Февронией — не стена, а много всего: обычай, честь, отцовский взгляд, людская молва. Всё это в обычной жизни было пустяком. А сейчас — стало камнем.

Иван Поганкин был в горнице. Он сидел в своём кресле, перед ним лежала раскрытая счётная книга. Он смотрел в неё давно, но ни строки не прочёл.

Анна — в бане. Феврония — там же. Сергей — во дворе. А он один в пустой горнице, свеча оплыла до половины, тень ходит по стенам.
     Он вспомнил, как тридцать лет назад Анна рожала Сергея.
Тоже сентябрь. Тоже эта баня. Он тогда тоже не входил. Сидел в горнице, как сейчас, перед раскрытой книгой, и ни строки не читал. Помнил, что думал тогда об одном: сын или дочь. Хотел сына. Нужен был сын. Роду Поганкиных нужен был сын.
     Анна родила к утру. Он не спал. Слушал ветер за окном и думал: а если дочь.
Потом прислужница вбежала: «Сын!»

Он тогда не улыбнулся. Не вскрикнул. Не вскочил. Просто закрыл книгу. Посидел немного. Потом пошёл в церковь.

И всё.

    А теперь, тридцать лет спустя, он сидел в том же кресле и ждал другого ребёнка. Его внука. Или внучку. Он говорил себе: всё равно. Лишь бы живой, здоровый, лишь бы имя Поганкиных не оборвалось.  Но знал, что обманывает себя.    Он хотел внука. Хотел мальчика, с именем Поганкин, который однажды сядет в это кресло, раскроет счётную книгу и будет слушать, как в бане рожает его жена. Он хотел, чтобы род продолжился. Эта мысль сидела в нём глубже любой сделки.

Повитуха пришла, когда совсем стемнело. Агафья была баба низкая, толстая, укутанная в платок, лицо — как грецкий орех. Прежде чем войти в баню, она глянула на Сергея, сидевшего на ступенях.  Ничего не сказала. Только глянула. И вошла.
  Сергей слышал, как она заговорила внутри — низко, быстро, будто шептала. Он знал, что это. Заговоры. Повитушьи слова, обращённые к «Соломониде» — той, что, по преданию, принимала Христа. Церковь этого не признавала. Но никто не мешал. Когда рожает жена, Бог и святые далеко. Близко только заговор, горячая вода и старые руки.

Голос Агафьи смолк. Потом дыхание Февронии стало тяжелее, чаще.

Сергей встал. Он не знал, зачем встал. Просто встал — лицом к двери бани, руки вдоль тела. Дверь закрыта. Внутри жарко. Снаружи холодно. Он стоял между ними, будто на невидимой границе.

Яким Поганкин родился перед рассветом.

Феврония не кричала. Ни разу. Агафья потом сказала Анне, что это были самые тихие роды на её памяти. Тихие — не значит лёгкие.
    Но когда ребёнок вышел, руки Февронии соскользнули с полотенца, и она повалилась назад. Анна подхватила её. Агафья подхватила ребёнка.

Мальчик.

Агафья обмыла его тёплой водой, завернула в старые холсты и — по старому обычаю — положила на старую рубаху Сергея. Ту самую, что он носил в Нарве, ещё не стираную, пропитанную его потом и запахом. Старики говорили: так дитя будет похоже на отца, будет таким же крепким, будет любимо отцом.

Анна вынесла ребёнка во двор. Сергей всё ещё стоял. Небо на востоке серело. Лицо его в утреннем свете казалось твёрдым, будто за ночь ни разу не смягчилось.  Анна протянула ему ребёнка.  Он принял. Маленькое, тёплое, завёрнутое. Он опустил глаза. Лицо сморщенное, глаза закрыты, рот приоткрыт, дыхание — как пёрышко.

Это его сын. Сын Сергея Ивановича Поганкина.

Он должен был что-то подумать. Что-то почувствовать. Улыбнуться, заплакать, хотя бы что-то. Но он просто стоял, держал ребёнка и чувствовал, как эта тяжесть давит на руки. Лёгкая. До тревоги лёгкая. Он поднял голову и посмотрел на дверь бани.

Феврония там. Она только что отдала ему сына. Тихо, почти без звука, сделала это. Он стоял с ребёнком на руках и не знал, что делать: идти к ней или остаться с сыном. Не знал, что сказать. Ничего не сказал. Просто стоял. В сентябрьском рассвете, с сыном на руках, и ждал, когда жена выйдет из бани.


Историческая справка: В русских семьях XVII века роды проходили в бане или овине — подальше от горницы и образов. Рожали стоя, держась за полотенце, спущенное с матицы. Повитуха читала заговоры, обращённые к Соломониде. Мужчины в родильню не входили — это считалось «поганым» делом. Ребёнка после рождения клали на рубаху отца, чтобы он был похож на него. Присутствие мужа при родах не было принято в купеческой среде, хотя у простых людей муж иногда входил и поддерживал жену. Рождение сына было особенно важным — наследник, продолжатель рода.