Притворись моей

Золотая тюрьма обернулась глухою золой,
И отец твой убит, и весь мир замерзает во мгле.
Ты пришла к алтарю, где ложится сентябрьский покой,
К очистительной, жгучей и самой опасной смоле.

Он встречает тебя, этот дьявол в глухой тишине,
Твой единственный враг и единственный призрачный шанс.
И в сиянии свеч, в полумраке, на самой стене
Начинается этот безумный, смертельный сеанс.

«Притворись же моей», — этот шепот срывается с губ,
Когда ткань соскользнула, открыв искушение плеч.
Он бывает безжалостен, властен, пугающе груб,
Но в объятиях этих так сладостно сердце сберечь.

Ты дрожишь в его властных, тяжелых и жадных руках,
Забывая про клетку, про гибель отца и про месть.
Растворяется шелк, и теряется сдержанный страх,
Остается лишь дикая, чистая, жгучая страсть.

Он сжимает запястья, ломая безвольный испуг,
Подчиняет дыхание, чертит губами маршрут.
Отдаешься безропотно магии дьявольских рук,
В эту ночь, где секунды безумным галопом бегут.
 
Каждый вздох — как приказ, каждый сдавленный, тихий стон,
Ты сгораешь под кожей его, доверяясь греху.
Этот грешный курорт, этот яркий, безудержный сон,
Где тела оживают на самом крутом берегу.

Ты не знала себя — этой дерзкой, хмельной, живой,
Что кричит от восторга, вгибаясь в его плечо.
Этот дьявол владеет твоей обнаженной душой,
Целуя безумно, порочно и так горячо...

Ты впервые жива. В этой бездне хмельного огня
Пробудилась лавина, которой ты раньше не знала.
Только капли растают холодного, белого дня,
И наступит финал у подножия эшафота.
 
Он забрал твое тело и душу, чтоб просто разбить,
Растоптать эту верность, оставив лишь пепел и дым.
И теперь остается с протянутой болью жить,
В этой осени, ставшей навеки чужим и пустым.
2026
P.S. Картинка взята с обложки Милиз Грин "Притворись моей".