Пушкин Преображение

Эх, человек! Человечище… Всё бежишь, лжёшь и мечешься.
Грянет гром из за туч — вспомнишь, крестишься.
А подумал ли ты, что на радость гром?
А подумал хоть раз, для чего ножом
режет пуп тебе мать роженица?
С пуповинами те не женятся.
Для чего весь сказ? Сотоварищи,
я к тому веду, что Господь меж нас —
и в беде всегда, и в веселии.
Только слёзы в беде, хоть и горькие,
да на Страшном Суде дюже лёгкие.
А весёлый кураж ждёт похмелье,
да на Страшном Суде — непрощенье.
Вот холера вокруг обитается,
осерчал господин, огорчается.
А я так вам скажу: «Время праздновать!»
Посидишь за столом с быстрым пёрышком —
полетишь в божий дом ясным солнышком.
Так скажи, где беда, сотоварищи?
Камень есть, изумруд — не раскаешься.
Хоть умён ты писать — не напишешься.
А пока не зови к речке лишенько.
А почувствуешь гнев — так борись с собой.
Меж гиенами лев проиграет бой.
Ты пиши, пока наш Господь с тобой.
И прости, прощай! Будь смирен зимой.

Что за встреча? Юродивый — вестник?
И не где то в Коломне, на Пресне.
Я не Грозный, копейки не кину.
Дал бы рублик, да вещий отринул.
Толковал непонятно, бессвязно,
но как будто бы богобоязно.
Вот привязчивый говор у нищих,
как бы свету не дать злую пищу.
Язычки без костей, зубы жалко.
Надо зубы сберечь всем товаркам.

Эй, Кондрат! Погоняй, что ли, пегих.
А не то не догнать нам телеги.
А в Михайловском ужин, однако.
А с дороги и хлеб ржаной — лаком.
Эх, как Русь, говорит, оборотисто.
Да и я не сробею пред обществом.
Где бумага, перо, где чернильница?
Сказки вспомнить пора от кормилицы.
Намолчался ты, брат…
Эй, гони, Кондрат!
Будто степь горит! Будто не в терпёж!
Будто ждёт жена, ненаглядная…
Ну а мне за стол — радость праздновать.

И воскрес поэт. И писал светло.
Не за горсть монет — то легко, то зло.
То роман в стихах, то «Смотрителя».
Для себя писал и ценителя.
На заре вставал — и уже с пером,
камень изумруд согревал добром.
Воздух осенью — не насытишься.
И пошла строка, да про витязя.
И так каждый день и до вечера,
будто барину здесь делать нечего.
Но пенять ему кто отважится?
Вот и жжёт себя, да куражится.
То царём кричит, то боярином,
то крадётся в ночи злым татарином.
А потом закричит: «Ку ка ре ку!»
То вернётся к волхвам и Олегу.
Шестьдесят ночей толком и не спал:
то Евгений он, то Татьяну звал.
А потом письмо от самой, поди…
Тут Кондрат вздохнул: «Слава Господи!»

Эй, Кондрат! Коней! Шевелись уже.
Тарантас тяжёл, вязнет на меже.

А на козлах — сам, а Кондрату в грязь.
Но прощён поэт. Не поэт, а князь!
Хоть торопится, не поднимет кнут.
Ничего, версты быстро пробегут.
Сам на перстенёк, в изумруд глядит.
Может, слышит что? Может, весть летит?
 Не серчай, Кондрат, не зови печаль.
Скоро, скоро, брат! Будет штоф и чай.

29.09.2026