Lusnia Лушня Люшня

(Текст на польском языке предоставлен без диакритических знаков из-за технических ограничений платформы)

Lusnia 
gaweda poetycka w duchu Wladyslawa Syrokomli 
Daniil Lazko 
Tuapse, 29 wrzesnia 2026 r. 
; 

Ledwo mgla sie podniosla nad zimnym scierniskiem, 
A juz woz od obory wytoczyl sie z piskiem. 
Siwka szla po swojemu, wolno, jak co roku, 
A przy krzyzu przydroznym przystanela z boku: 
Wiedziala, ze tu Michal przezegna sie krotko 
I ruszy, cos pod wasem mamroczac cichutko. 
Na zagonie za olsza staly kopy w rzedzie. 
Owies dobry, wyschniety — na noc w gumnie bedzie. 
Tak rachowal od wtorku, a zona: „Michale, 
Poky owies na polu, nie chwal sie zuchwale!” 

Byl to chlop niewysoki, suchy niby tyczka, 
A twardy i sekaty jak na miedzy dziczka. 
W lapciach, w szarej siermiedze, przepasany krajka 
I z nieodlaczna w zebach, zawsze pusta fajka, 
Bo tyton, tak powiadal, to rzecz na niedziele, 
A w tygodniu i pusta fajka znaczy wiele. 
Czy grad, czy ciele w nocy, czy pozar w Losinie — 
On zawsze: „A wiedzialem!” I tak go zwa w gminie. 
Z Siwka gadal jak z zona, a z zona — jak z Siwka: 
Krotko, a po robocie czestowal je sliwka. 

Przy kopie splunal w garscie i chwycil za widly, 
Co mu przez lat czterdziesci nigdy nie obrzydly. 
Podawal snopy w gore i sam je ukladal 
Klosem w srodek — tak zawsze ojciec mu powiadal. 
Pot mu splywal spod czapki i szczypal go w oczy, 
Otarl czolo rekawem — robota sie toczy. 
Woz ten zbil sam przed laty i chwalil w gromadzie, 
Ze i wnuk nim pojedzie, jesli bedzie w ladzie. 
Pierwszy woz poszedl gladko i drugi jak z platka. 
A gdzie trzeci? Tu, bracie, zaczyna sie gadka. 

Z mlodym Antkiem Kulikiem, co orze za miedza, 
Michal byl wtedy w sporze. O co — sami wiedza. 
Poszlo, mowia, o grusze — na granicy rosla, 
Na obie strony gruszki jednakowo niosla; 
Kazdy mowil: „To moja!”, a grusza milczala. 
Tymczasem gruszki swiniom co rok oddawala. 
Inni prawia, ze wczesniej, gdy byly ostatki, 
Antek w karczmie sie zasmiac z Michalowej latki. 
Jak bylo — Bog wie lepiej. Dosc, ze od tej chwili 
Ani razu przed soba czapka nie ruszyli. 

Po poludniu od Niemna niebo posinialo, 
Wiatr szarpnal brzoza w rowie i kurzem zawialo. 
Jaskolki tuz nad rzyskiem ciety jak nozyce, 
Pastuch zawczasu krowy gnal z lak na ulice. 
Od kosciola za borem dzwonili na burze, 
A Michal lypnal okiem na to, co tam w gorze, 
Nasunal czapke nizej i przyspieszyl kroku — 
Ostatni woz ladowal w pyle, jak w obloku. 
Zona z plachta przybiegla: „Mowilam, Michale!” 
A on na to: „Wiedzialem” — i nie patrzyl wcale. 

Juz pierwsze grube krople stuknely w drabine, 
Gdy kolo za olszyna wpadlo w koleine. 
Pekla lusnia przy kole — sucho, jak galazka, 
Woz sie przechylil, z wierzchu zsunela sie wiazka. 
Siwka szarpnela mocno raz, drugi — i stala, 
Leb spuscila do ziemi i ciezko sapala. 
Michal podparl drabine ramieniem — i w krzyzu 
Lupnelo mu, jak w lusni, co pekla w poblizu. 
Stal zgiety wpol nad rowem — i pierwszy raz moze 
Nie wiedzial, co ma robic. Szepnal tylko: „Boze...” 

Az tu od strony gruszy, w deszczu, bez pospiechu, 
Szedl Antek z koniem, z dragiem — bez slow, bez usmiechu. 
Rzucil okiem na lusnie, na woz, na Michala. 
Nie rzekl nic — bo i po co? Robota wolala. 
Wsunal drag pod drabine, zwiazal go powrozem, 
Kasztana wprzagl przed Siwke i stanal za wozem. 
Szarpnely naraz konie, stekneli dwaj chlopi — 
I woz wylazl z kolein. Niech teraz deszcz kropi! 
Tak doszli az do gumna: ten z lejcami w reku, 
Tamten z dragiem przy kole — i obaj bez jeku. 

Deszcz juz lunal na dobre — bebniil w strzeche gumna, 
Siwka parskala w kacie, zmeczona, lecz dumna. 
Jeden podawal snopy, drugi je ukladal, 
I zaden o tej gruszy niczego nie gadal. 
Gdy ostatni snop spoczal pod sama powala, 
Michal siegnal po kapciuch dlonia juz zgrabiala, 
Nabil fajke tytoniem, co byl na niedziele, 
Antkowi podal kapciuch. Niby to niewiele. 
W progu gumna stanely i dym szedl w ulewe, 
I widzieli, jak woda niesie z drogi plewe. 

Rzekl wreszcie Antek cicho, zapatrzony w pole: 
„Lusnie jutro przyniose. Mam jesion w stodole.” 
A Michal puscil dymek i mruknal: „Wiedzialem.” 
Co wiedzial — nie dociekam. Ja tam nie pytalem. 
Kulikowa zas twierdzi, ze sie usmiechali, 
Ale ona, jak wiecie, widzi wszystko z dali. 
Potem Antek z kasztanem ruszyl w deszcz, do chaty, 
Okryty przez Michala plachta cala w laty. 
A grusza? Grusza stoi i rodzi, jak rodzi, 
Lecz teraz dwoch z koszami pod nia zbierac chodzi. 

Pod wieczor sie przetarlo nad pustym zagonem, 
Aniol Panski szedl z boru dlugim, cichym dzwonem. 
Michal zdjal z glowy czapke, przezegnal sie z wolna, 
Parowala pod stopa mokra droga polna. 
Pod zurawiem, przy studni, wiodl klacz do koryta 
I stal, patrzac, jak pije — powoli, do syta. 
Z progu zona wolala: „Chodz jesc, bo wystygnie!” 
A on: „Zaraz” — i czekal, az Siwka leb dzwignie. 
Tlila mu sie fajeczka jak robaczek w trawie — 
Choc to czwartek. Tak bylo — a przynajmniej prawie.

; 
; 
Analiza literacka 
1. Zalozenie i temat 
„Lusnia” jest oryginalna gaweda poetycka napisana w duchu Wladyslawa Syrokomli (wlasci. Ludwika Kondratowicza, 1823–1862), poety dawnych ziem litewsko-bialoruskich, ktory sam siebie widzial w roli wiejskiego lirnika. Utwor nie parafrazuje zadnego z jego tekstow i nie przejmuje rozpoznawalnych wersow, fabul ani postaci. Przejmuje natomiast sposob patrzenia na swiat: swojskosc, uwaznosc na rzecz i gest, zyczliwy humor oraz przekonanie, ze mala historia z jednego pola moze uniesc wage calego ludzkiego losu. 
Tematem jest chlop przy pracy. Stary gospodarz Michal zwozi w poznoletni dzien ostatnie kopy owsa, gdy od Niemna nadciaga ulewa. Pekla lusnia — drazek podpierajacy drabine wozu — kon ustaje, a gospodarz po raz pierwszy czuje, ze sam juz nie podola. Pomoc przychodzi od mlodego sasiada, z ktorym Michal byl w sporze. Pojednanie dokonuje sie bez slow, przez wspolna prace. 

2. Forma wersyfikacyjna 
Utwor liczy dokladnie sto wersow ulozonych w dziesiec strof dziesieciowersowych. Miara jest trzynastozgloskowiec ze sredniowka po siodmej sylabie (7+6), z akcentem na przedostatniej sylabie przed sredniowka i w klauzuli — wiersz, ktory w polskiej poezji XIX wieku stal sie naturalnym nosnikiem opowiesci epickiej i gawedy. Rymy sa parzyste (aabb) i konsekwentnie zenskie. 
Regularnosc metrum nie jest tu ozdoba, lecz tempem opowiadania. Zdanie zwykle zamyka sie razem z wersem albo dwuwierszem, dzieki czemu tekst brzmi jak spokojna mowa gawedziarza. Przerzutnie sa rzadkie i pojawiaja sie tam, gdzie sluza napieciu: w scenie, w ktorej Michalowi „w krzyzu / Lupnelo”, lamanie wersu powtarza lamanie sie ciala. Rym wynika z sensu, a nie odwrotnie; tam, gdzie trzeba bylo wybierac, pierwszenstwo miala naturalnosc skladni. 

3. Kompozycja 
Dziesiec strof tworzy wyrazna, niemal dramatyczna linie. Strofa pierwsza otwiera sie konkretem: mgla, skrzypiacym wozem, klacza, ktora sama przystaje przy przydroznym krzyzu. Druga i trzecia pokazuja bohatera w dzialaniu — jego wyglad, nawyki, sposob trzymania widel i dume z wlasnorecznie zbitego wozu. Czwarta jest gawedziarska dygresja o sporze z sasiadem. Piata przynosi zmiane pogody, szosta — katastrofe. Siodma wprowadza pomoc, osma pokazuje wspolna prace w gumnie, dziewiata — kilka slow, plotke i dalsze losy gruszy. Dziesiata zamyka dzien wieczornym obrazem przy studni. 
Kompozycja jest pierscieniowa. Utwor zaczyna sie przy krzyzu, gdzie Michal „przezegna sie krotko”, bo spieszy sie do pracy, a konczy dzwonem na Aniol Panski, gdy „przezegnal sie z wolna”. Miedzy tymi dwoma znakami krzyza miesci sie cala przemiana bohatera: od pospiechu i pewnosci siebie do spokoju czlowieka, ktory przyjal pomoc. 

4. Narrator-gawedziarz 
Narrator jest miejscowym opowiadaczem, ktory zna droge, pole, przezwiska i plotki. Nie jest wszechwiedzacy i nie udaje, ze jest: przytacza sprzeczne wersje sporu („Poszlo, mowia…”, „Inni prawia…”), oddaje sprawe Bogu („Jak bylo — Bog wie lepiej”), przyznaje sie do niewiedzy („Co wiedzial — nie dociekam. Ja tam nie pytalem”) i z usmiechem powoluje sie na swiadka niepewnego („Kulikowa zas twierdzi…” — „ale ona, jak wiecie, widzi wszystko z dali”). Zwraca sie do sluchacza wprost: „Tu, bracie, zaczyna sie gadka”. 
Ta niepewnosc nie oslabia opowiesci, lecz nadaje jej prawde pamieci zbiorowej. Historia nie pochodzi z kroniki, tylko z ludzkiego opowiadania, wiec ma prawo byc nieco inna, niz sie wydarzyla. Ostatni wers — „Tak bylo — a przynajmniej prawie” — jest podpisem gawedziarza pod calym utworem. 

5. Bohater: Michal „Wiedzialem” 
Michal nie jest idealnym „szlachetnym chlopem”. Jest dumny, uparty, oszczedny, malomowny i przekonany o wlasnej racji. Przezwisko zawdziecza jednemu powiedzonku: cokolwiek sie stanie, on zawsze „wiedzial”. Tyton pali tylko w niedziele, a w tygodniu gryzie pusta fajke; z klacza rozmawia jak z zona, z zona jak z klacza, obie zas po robocie czestuje sliwka. Te smiesznosci opisane sa bez cienia pogardy: narrator smieje sie razem z bohaterem, nigdy z jego biedy. 
Przemiana bohatera zapisana jest w jednym slowie. Czlowiek, ktory „zawsze wiedzial”, po raz pierwszy w zyciu „nie wiedzial, co ma robic”. Gdy pod koniec dnia znow mowi „Wiedzialem”, slowo zmienia znaczenie: nie brzmi juz jak przechwalka i daje sie czytac jako ciche przyznanie, ze w sasiedzie od poczatku bylo cos dobrego. Narrator rozsadnie nie rozstrzyga, co Michal wlasciwie „wiedzial”. 

6. Swiat przedstawiony 
Wies jest materialna i zamieszkana. Rzeczy mozna tu zobaczyc, uslyszec, dotknac i powachac: sciernisko, kopy owsa, widly, siermiega, krajka, lapcie, kapciuch, drabina wozu, lusnia, koleina, gumno, strzecha, powala, zuraw nad studnia, koryto. Pojawiaja sie realia miejsca i czasu: Niemen, bor, kosciol za borem, karczma, ostatki, gromada, gmina, sasiednia wies Losina. 
Przyroda najpierw jest soba: deszcz pada jako deszcz, wiatr szarpie brzoza, jaskolki lataja nisko przed burza. Dopiero potem obraz zyskuje drugie znaczenie. Najlepszym przykladem jest sama lusnia: peka „sucho, jak galazka”, a chwile pozniej Michalowi „w krzyzu / Lupnelo… jak w lusni”. Metafora nie jest dopisana do rzeczywistosci, lecz z niej wyrasta. Czlowiek i jego woz starzeja sie razem. 

7. System motywow 
Motywy nie sa w utworze ozdoba, lecz jego szkieletem. Kazdy wraca w innej funkcji i razem z bohaterem przechodzi droge od sporu do zgody: 
Motyw | Pojawienie sie | Przemiana | Zamkniecie 
Fajka i tyton | pusta fajka w tygodniu, tyton „na niedziele” | w czwartek Michal nabija fajke niedzielnym tytoniem i podaje kapciuch Antkowi | fajeczka tli sie „jak robaczek w trawie — choc to czwartek” 
Czapka | zdjeta przy przydroznym krzyzu | sasiedzi „ani razu przed soba czapka nie ruszyli” | czapka zdjeta na Aniol Panski 
Grusza na miedzy | przyczyna sporu; gruszki ida dla swin | Antek nadchodzi „od strony gruszy” | „teraz dwoch z koszami pod nia zbierac chodzi” 
„Wiedzialem” | przezwisko w gminie; odpowiedz na „Mowilam” | „Nie wiedzial, co ma robic” | „Wiedzialem” jako ciche przyznanie 
Lusnia i woz | duma z wozu: „jesli bedzie w ladzie” | lusnia peka, w krzyzu „lupnelo” | „Lusnie jutro przyniose” 
Lata | kpina w karczmie z Michalowej latki | — | plachta „cala w laty” okrywa Antka w drodze do domu 
Dzwon | dzwonia „na burze” | — | Aniol Panski „dlugim, cichym dzwonem” 
Dach nad plonem | „na noc w gumnie bedzie” | woz grzeznie w koleinie | ostatni snop „pod sama powala” 
Czytelnik nie potrzebuje moralu. Wystarczy, ze widzi fajke zapalona w czwartek. 

8. Humor, ironia, melancholia 
Humor wyrasta z charakteru ludzi i z sytuacji: z przezwiska, z pustej fajki, z gruszy, ktora „jednakowo” rodzi na obie strony, podczas gdy wlasciciele sie kloca, z zony, ktora mowi „Mowilam”, gdy maz odpowiada „Wiedzialem”, z okrzyku „Niech teraz deszcz kropi!”, rzuconego w chwili, gdy ulewa dopiero sie rozkreca. Ironia jest lagodna i nigdy nie dotyka biedy. 
Melancholia plynie z sytuacji, nie z deklaracji. Stary czlowiek po raz pierwszy czuje, ze cialo go zawodzi, i szepcze tylko „Boze…”. Ten moment nie jest rozbudowany ani skomentowany — i wlasnie dlatego dziala. Zakonczenie jest pogodnie melancholijne: dzien sie konczy, plon ocalal, zona wola na kolacje, a gospodarz czeka, az klacz sie napije. 

9. Religijnosc 
Wiara pokazana jest przez konkret, tak jak praca i ziemia: przydrozny krzyz, przy ktorym klacz sama przystaje, szybki znak krzyza rano i powolny wieczorem, dzwonienie na burze — dawny zwyczaj, w ktorym bicie dzwonow mialo odpedzac nawalnice — polglosne „Boze…” i dzwon na Aniol Panski. Nie ma tu traktatu ani pouczenia; religijnosc jest rytmem dnia, tak samo naturalnym jak orka i zniwa. 

10. Poetyka Syrokomli w „Lusni” 
Syrokomla uczynil z gawedy forme, w ktorej opowiadacz, sluchacz i wspolna pamiec sa rownie wazni jak fabula. Jego swiat to prowincja nad Niemnem — przez lata dzierzawil Zalucze nad Niemnem — ludzie prosci, ich obyczaj, praca i wiara, ogladane z bliska i z sympatia. Nazywano go lirnikiem wioskowym, poeta swojskosci. 
„Lusnia” przejmuje z tej poetyki zasady, a nie gotowe rozwiazania. Po pierwsze: najpierw czlowiek i jego praca, dopiero potem refleksja. Po drugie: glos narratora jako czlonka wspolnoty, a nie wszechwiedzacego autora. Po trzecie: mowa prosta, lekko stylizowana, bez nadmiaru archaizmow. Po czwarte: humor jako forma czulosci. Po piate: krajobraz rozpoznawalny, zamieszkany i nazwany po imieniu. 
W jednym waznym punkcie utwor odchodzi przy tym od wzorca. Gaweda Syrokomli bywala czesto gaweda szlachecka, opowiadana z perspektywy zascianka lub dworu. Tutaj opowiada ktos ze wsi, a bohaterem jest chlop. Duch swojskosci zostaje zachowany, lecz perspektywa jest przesunieta: to nie dwor patrzy na chlopa, tylko wies opowiada o sobie samej. 

11. Sens utworu 
Na poziomie doslownym jest to opowiesc o jednym dniu zwozki. Na poziomie glebszym — o granicy samowystarczalnosci. Czlowiek, ktory przez cale zycie wiedzial wszystko najlepiej i sam zbil swoj woz, dowiaduje sie, ze nie wszystko uniesie sam. Godnosc pracy nie zostaje tu ogloszona, lecz pokazana w gescie: w splunieciu w garscie, w ulozeniu snopow klosem do srodka, w tym, ze gospodarz nie idzie na kolacje, dopoki klacz sie nie napije. 
Utwor mowi tez o pojednaniu, ktore nie potrzebuje slow. Spor zaczal sie od slow — od kpiny w karczmie — a konczy sie czynem: draggiem pod drabina, wspolnym szarpnieciem, podanym kapciuchem i plachta narzucona na plecy. Najwieksza zmiana zapisana jest w najmniejszym szczegole: tyton odkladany na niedziele zostaje zapalony w czwartek. Zwykly dzien staje sie swietem nie dlatego, ze cos ogloszono, lecz dlatego, ze dwoch ludzi znow pracowalo razem. 

12. Wyjatkowosc utworu 
Wyjatkowosc „Lusni” polega na polaczeniu scislej dyscypliny formy z naturalnoscia opowiesci. Sto wersow trzynastozgloskowca z rymami zenskimi brzmi jak mowa, a nie jak cwiczenie. Tytul jest nazwa zapomnianego przedmiotu, ktory okazuje sie osia fabul, obrazem starosci bohatera i narzedziem pojednania — nie zdradza moralu, a mimo to zawiera w sobie caly utwor. 
Utwor nie jest pastiszem. Nie nasladuje dziewietnastowiecznej polszczyzny i nie probuje pisac „jak Syrokomla”; pisze tak, jak moglby opowiadac ktos, kto naprawde zna te wies, te droge i tego czlowieka. Nawiazanie do tradycji jest rozmowa z nia, a nie jej kopiowaniem. 
Wreszcie utwor konczy sie autokorekta narratora — „a przynajmniej prawie”. To gest skromnosci wobec pamieci i zarazem usmiech do czytelnika. Gaweda nie udaje kroniki; przypomina, ze kazda opowiesc o ludziach jest troche ich portretem, a troche portretem tych, ktorzy ja przekazuja. 

Tuapse, 29 wrzesnia 2026 r. 
Daniil Lazko

Лушня· Люшня
Поэтические переводы гавэнды «Lusnia»
на белорусский (кириллица и латинка) и русский языки
Даниил Лазько
Туапсе, 29 сентября 2026 г.
;
Польская гавэнда «Lusnia», написанная в духе Владислава Сырокомли, рассказывает об одном дне из жизни старого крестьянина Михала: воз с последним овсом, гроза с Немана, сломанная люшня и молчаливая помощь соседа, с которым Михал был в ссоре. Здесь она представлена в двух переводах. Белорусский текст дан в двух графиках: кириллицей по действующему правописанию и исторической белорусской латинкой. Русский перевод выполнен шестистопным ямбом.
Каждый перевод сохраняет всё существенное: сюжет, сто строк в десяти строфах по десять стихов, парную женскую рифму, характер героя, систему сквозных мотивов и голос деревенского рассказчика. При этом каждый задуман как стихотворение, которое можно читать, не зная оригинала.
;
Лушня
Беларуская версія · кірыліца

Ледзь імгла разышлася над сцярнёю ў полі,
Рыпнуў воз ля павеці і рушыў паволі.
Сіўка йшла, як заўсёды, ціха, крок па кроку,
А ля крыжа пры шляху прыпынілась збоку,
Бо ведала: хазяін тут перахрысціцца,
Штось прамармыча ў вусы — і далей пусціцца.
На загоне за вольхай — копы чарадою.
Авёс добры, прасохлы — на ноч пад страхою.
Так лічыў ён з аўторка, а жонка казала:
«Хваліць авёс у полі — то розуму мала!»

Быў ён сам невысокі, сухі, нібы тычка,
А цвёрды й сукаваты, як на мяжы дзічка.
У лапцях, у сярмязе, ды з крайкай старою
І з нязменнаю люлькай, заўсёды пустою,
Бо тытунь, — так казаў ён, — гэта рэч на свята,
А ў будні і пустая люлька — ўжо багата.
Ці град, ці цяля ўночы, пажар у Ласіне —
Ён заўжды: «А я ведаў!» Так празвалі ў гміне.
З Сіўкай мовіў, як з жонкай, а з жонкай — як з Сіўкай:
Скупа, ды пасля працы частаваў іх сліўкай.

Плюнуў ля капы ў жмені і ўзяўся за вілы,
Што яму з маладосці былі сэрцу мілы.
Падаваў снапы ўгору і сам іх укладваў:
Каласы ўнутр, як трэба, — так бацька загадваў.
Цёк па твары з-пад шапкі пот і шчыпаў вочы —
Рукавом яго змахваў, да працы ахвочы.
Воз той сам збіў калісьці, хваліў у грамадзе,
Што й унук ім паедзе, калі будзе ў ладзе.
Першы воз пайшоў гладка, і другі — як з горкі.
А дзе трэці? Тут, браце, пачатак гаворкі.

З маладзенькім Антосем — за мяжой ён дома —
Быў Міхал тады ў сварцы. Пра што — ім вядома.
Кажуць, спрэчка — з-за грушы: на ўзмежку стаяла,
На абодва загоны грушы роўна слала;
Кожны лічыў сваёю, а груша маўчала,
А сама свінням грушы штогод аддавала.
А другія гавораць: у карчме, ў запусты,
Антось кпіў з яго латак: маўляў, як з капусты.
Як было — Богу лепей; але, як казалі,
Ані разу пры стрэчы шапак не знімалі.

Як мінуў ужо поўдзень, ад Нёмана — хмара,
Вецер рвануў бярозу — пыл пайшоў з-за яра.
Ластаўкі над іржышчам стрыглі, як нажніцы,
Пастух раней гнаў статак ад лясной крыніцы.
Ад касцёла за борам званілі, бо бура,
Міхал зірнуў угору спадылба і хмура,
Шапку ніжэй насунуў і прыбавіў кроку —
Воз апошні накладваў у пыле, бы ў змроку.
Жонка з радном прыбегла: «Казала ж, Міхале!»
А ён ёй: «А я ведаў!» — не зірне ў запале.

Ужо буйныя кроплі застукалі ў спіну,
Калі кола за вольхай села ў каляіну.
Лушня трэснула суха, як тая галіна,
Воз схіліўся, і збоку абвісла драбіна.
Шарпанулася Сіўка раз, другі — і стала,
Галаву апусціла і дробна дрыжала.
Міхал падпёр драбіну — ажно ў паясніцы
Хруснула, як у лушні, пад шум навальніцы.
Сагнуты, стаў над ровам — і ўпершыню, можа,
Не ведаў, што парадзіць. Шапнуў толькі: «Божа…»

Раптам ад самай грушы, пад дажджом, без спеху, —
Антось з канём і з жэрдкай, без слоў і без смеху.
Кінуў вокам на лушню, на воз, на Міхала.
Ён ні слова — навошта? Праца не чакала.
Жэрдку ўгнаў пад драбіну — вось яму й падмога! —
Перад Сіўкай упрог ён свайго варанога.
Налеглі коні й хлопы — шлея ледзь не рвецца —
Воз вылез з каляіны. А дождж — няхай льецца!
Так і дайшлі дадому: той з лейцамі ў жмені,
Другі — з жэрдкай пры коле, упёршы калені.

Хлынуў дождж ужо ўволю, лупіў па саломе,
Сіўка ў кутку храпела, горда, хоць у стоме.
Адзін падаваў з воза, другі іх укладваў,
І ніводзін пра грушу ні слова не згадваў.
Калі лёг сноп апошні пад самай страхою,
Сягнуў ён у кішэню азяблай рукою,
Міхал набіў тут люльку тым, што быў на свята,
Капшук Антосю падаў. Нібы й нябагата.
На парозе стаялі. Дождж па лужах звоніць,
Глядзелі, як мякіну ручай у роў гоніць.

Антось сказаў нарэшце — не ў вочы, а ў поле:
«Прынясу лушню заўтра. Ясень — у стадоле».
Міхал пусціў дымочак, буркнуў: «А я ведаў».
Што ведаў — не дазнаўся: ён мне не паведаў.
Кулічыха ж клянецца, што бачыла ўсмешкі,
Ды яна ж, як спрадвеку, ўсё бачыць з-пад стрэшкі.
Потым Антось падаўся з варанком да хаты
Пад радном ад Міхала — ўсё латы на латы.
А груша? Груша ў полі — і родзіць, як родзіць,
Ды збіраць пад ёй грушы цяпер двое ходзіць.

Пад вечар праяснела над пустым загонам,
Анёл Панскі плыў з бору доўгім, ціхім звонам.
Міхал зняў з лоба шапку, памаліўся Богу,
Пара паўзла з іржышча ля ног на дарогу.
Пад жураўлём паіў ён Сіўку ля карыта,
Глядзеў, як ваду смокча — спакойна і сыта.
«Ну, хадзі! Бульба ў дыме!» — жонка ўжо злуецца.
А ён: «Зараз», — чакае, аж Сіўка нап'ецца.
Люлечка ў зубах тлела святлячком, ляніва —
Хоць чацвер быў. Праўдзіва — ну, амаль праўдзіва.
;
;
Люшня
Русский перевод

Едва сошёл туман над стылою стернёю,
Уж воз, скрипя, пошёл привычной колеёю.
Шла Сивка, как всегда, неспешно, год от году,
И у креста сама сворачивала с ходу:
Ведь знала — тут Михал, крестясь, вздохнёт коротко
И тронется, под ус бубня чего-то кротко.
На ниве за ольхой копна к копне; он чует:
Овёс хорош, сухой — уж под стрехой ночует.
Так он решил ещё во вторник. Но жена-то:
«Хвалить овёс в полях — оно и рановато!»

Был невысок, сухой — ну чисто жердь худая,
Но крепок, сучковат, как дичка межевая.
В сермяге и в лаптях, с тесьмою расписною
И трубкою в зубах — привычною, пустою:
Табак, — он говорил, — припас для воскресенья,
А в будни и пустой немало в ней значенья.
Случись ли град, отёл, пожар ли где в Лосине —
Он сразу: «А я знал!» Так и зовут в общине.
Он с Сивкой — как с женой, с женой — как с Сивкой, бает:
Скупенько, а потом их сливой угощает.

Он плюнул в кулаки и взял родные вилы,
Что сорок лет ему нисколько не постылы.
Снопы наверх кидал — и сам же был строитель:
Колосьями вовнутрь — как говорил родитель.
Пот из-под шапки тёк, глаза щипал солёный, —
И — рукавом по лбу, и дальше, заведённый.
Тот воз он сам сбивал и хвастал им на сходе,
Что внук его возьмёт — при бережном уходе.
Воз первый — гладко шёл, второй — прошёл на совесть.
А третий? Тут-то, брат, и начинаю повесть.

С Антеком молодым, чьи нивы примыкают,
Михал в раздоре был. О чём — они и знают.
Мол, из-за груши всё: стояла на границе,
Плоды — и тем, и тем — роняла по крупице;
Кричал любой: «Моя!» — а груша всё молчала
И груши между тем все свиньям отдавала.
Другие говорят: на масленой, в запале,
Антек в корчме съязвил про латки на Михале.
Как было — знает Бог; но, как мне рассказали,
При встрече шапок — нет, ни разу не снимали.

А с Немана потом вся даль отяжелела,
Берёзу ветер рвал — и пыль столбом взлетела.
Касатки над стернёй кроили, как портные,
Пастух пораньше гнал коров в хлева родные.
Вдали, в костёле, бьют навстречу близкой буре,
Михал же глянул вверх — на то, что там, — в прищуре,
Он шапку — на глаза, живей прибавил шагу —
Последний воз грузил и пыль глотал, как брагу.
Жена с холстом бегом: «Что, говорила мало?»
А он: «А я-то знал!» — как ни в чём не бывало.

Уж капли — что горох — стучали по дробине,
И тут же колесо увязло в колдобине.
Хрусть! — люшня пополам, сухая, как солома,
Воз накренился вбок, как после перелома.
Рванулась Сивка раз, другой — и тут же стала,
Понурила башку и тяжело дышала.
Михал подпёр плечом дробину, встав упорно, —
Но хрустнуло в спине, как в люшне, — лишь повторно.
Согнувшись надо рвом, стоял он — и, похоже,
Не знал впервые он, как быть. Шепнул лишь: «Боже…»

А тут от груши той, с конём, не зная спеху,
Шёл Антек, жердь неся, — без слова и без смеху.
Взглянул на люшню, воз — и следом на Михала.
Ни слова — да к чему? Работа не стояла.
Жердь — под дробину, враз, скрутил верёвкой туго,
Впряг рыжего вперёд — и сам налёг упруго.
Рванули кони враз — и каждый напирает,
И воз — из колеи! А дождь — пускай гуляет!
Так до гумна дошли: один, с вожжами, правит,
Другой — у колеса, на жердь плечом надавит.

Уж ливень хлынул — бьёт с размаху по соломе,
А Сивка в уголке храпит — горда, в истоме.
Один подаст снопы, другой положит ладно;
О груше — ни гугу, и вышло это складно.
Когда последний сноп улёгся под стрехою,
Кисет достал Михал озябшею рукою,
Набил он трубку тем — припасом воскресенья,
Антеку дал кисет. Как будто — без значенья.
Стоят в дверях гумна, дымок им ветер клонит;
Глядят, как с колеи вода мякину гонит.

И Антек — наконец — не на него, а в поле:
«Я люшню принесу — а ясень есть в стодоле».
Михал пустил дымок: «А я ведь знал», — ворчал он.
Что знал — я не пытал; а сам — не рассказал он.
Но Куличиха-мать клянётся: усмехались.
Да ей и сквозь забор улыбки б показались.
Потом и Антек в дождь побрёл к себе, до хаты,
Холстом Михала крыт — заплаты да заплаты.
А груша? Та стоит — и свиньи зря там бродят:
Теперь под ней вдвоём с корзинами приходят.

Под вечер тучи прочь — и над пустым загоном
«Ангел Господень» плыл из бора долгим звоном.
Снял шапку наш Михал, крестясь неторопливо;
С дороги мокрой пар тянулся вверх лениво.
Он журавлём, скрипя, налил воды в корыто,
Глядел, как Сивка пьёт, — спокойно, долго, сыто.
С крыльца жена: «Иди! Остынет вся подливка!»
А он: «Сейчас», — и ждёт, пока напьётся Сивка.
Тлел светлячком табак, а день уж на исходе —
Хоть был четверг. Всё так и было. Или вроде.
;
О переводах
1. Принцип: пересоздание, а не калька
Перевод формальной поэзии всегда выбирает, чем пожертвовать. Здесь выбор сделан так: неприкосновенны сюжет, характер, композиция, число строк, строфика, парная женская рифма и функция каждого мотива. Конкретная формулировка неприкосновенной не считается. Если польская шутка в белорусском или русском языке не звучит, она заменяется другой, которая выполняет ту же работу в том же месте текста. В итоге перед нами не три копии одного стихотворения, а одна история, рассказанная тремя рассказчиками на трёх языках.
2. Размер
Польский оригинал написан тринадцатисложником 7+6: цезура после седьмого слога, ударение на предпоследнем слоге перед цезурой и в клаузуле.
Белорусская версия сохраняет ту же силлабическую меру 7+6. Для белорусской поэзии она своя: силлабическим стихом польского образца в XIX веке писал Винцент Дунин-Марцинкевич, современник Сырокомли, — в том числе в своём переводе «Пана Тадеуша» (1859). Ударение в белорусском подвижно, поэтому каждая строка выверена так, чтобы и цезура, и клаузула оставались женскими, а нескладовые ў и й не нарушали счёт.
Русская силлаботоника польского слога не удерживает, поэтому русский перевод написан шестистопным ямбом с постоянной цезурой после третьей стопы и сплошными женскими клаузулами. В строке ровно тринадцать слогов, как в польской, только цезура мужская (6+7). Ударения стоят строго на сильных местах; сверхсхемный ударный слог допускается лишь в начале строки («Антеком», «Хрусть!»).
3. Рифма
Во всех трёх текстах рифма парная и женская. В польском оригинале она держится в пределах классической польской нормы, допускающей, например, e/; в исходе слова (nozyce / ulice). В белорусском тексте устранены рифмы на ы/і и приблизительные созвучия; единственная однокоренная пара, «ведаў / паведаў», оставлена сознательно как каламбур: «что знал — он мне не поведал».
В русском переводе рифма точна по звуку и, как правило, по написанию заударной части. Фонетически допустимые, но орфографически расходящиеся пары вроде «студит / будет» или «тонет / гонит» заменены на «чует / ночует» и «клонит / гонит». Единственное остающееся расхождение — удвоенное «н» в паре «солёный / заведённый», которая звучит одинаково.
4. Реалии
Реалии не переносились механически. Для каждой найдено слово, которое живёт в языке перевода и точно называет ту же вещь:
Польский Белорусский Русский Примечание
lusnia лушня люшня подпорка тележного борта; русское слово есть у Даля
drabina (wozu) драбіна дробина решётчатый борт телеги (Даль: «дробины»)
gumno, stodola гумно, стадола гумно, стодола западнорусская «стодола» тоже у Даля
siermiega, lapcie сярмяга, лапці сермяга, лапти
krajka крайка тесьма расписная тканый узорный пояс
fajka, kapciuch люлька, капшук трубка, кисет
plachta радно холст грубая ткань, которой накрывают снопы
drag жэрдка жердь
kasztan (kon Antka) вараны, варанок рыжий масть сменена ради рифмы и звучания
gromada, gmina грамада, гміна сход, община сельское самоуправление
ostatki запусты масленая последние дни карнавала
Antek Антось Антек в белорусском — родная форма имени
Kulikowa Кулічыха Куличиха-мать в русском уточнено, кто она Антеку
Aniol Panski Анёл Панскі «Ангел Господень» вечерний колокол

5. Мотивы: найдены заново в каждом языке
Сквозные мотивы оригинала (трубка, шапка, груша, люшня, «Wiedzialem») держат композицию, поэтому их нельзя было потерять. Но в каждом языке они заново найдены, а не переведены по словарю.
Польская пара „fajka znaczy wiele” — „Niby to niewiele” (о пустой трубке в будни и о кисете, отданном соседу) стала в белорусском «пустая люлька — ўжо багата» / «Нібы й нябагата», а в русском — «немало в ней значенья» / «Как будто — без значенья». Каждый раз это зеркальная пара, которая переворачивает смысл: в начале пустая трубка значит много, в конце воскресный табак, отданный в четверг, «как будто ничего не значит», и именно поэтому значит всё. Обещание „na noc w gumnie bedzie” исполняется в каждом тексте своими словами: «на ноч пад страхою» ; «пад самай страхою», «уж под стрехой ночует» ; «улёгся под стрехою». Финальная самопоправка рассказчика у каждого своя: польское „a przynajmniej prawie”, белорусское «Праўдзіва — ну, амаль праўдзіва», русское «Всё так и было. Или вроде».
6. Белорусская версия как самостоятельное стихотворение
Действие гавэнды происходит на берегах Немана, на земле, где крестьяне говорили по-белорусски. Сам Сырокомля принадлежит обеим литературам и писал также по-белорусски. Поэтому белорусский перевод — не столько перевод, сколько возвращение истории на язык её героев.
У версии есть собственные находки, которых нет в оригинале. Реплика «вось яму й падмога!» соединяет подпорку для воза и помощь человеку. «Бульба ў дыме!» и «жонка ўжо злуецца» добавляют бытовой юмор. Насмешка «маўляў, як з капусты» отзывается позже в «ўсё латы на латы». Кулічыха «ўсё бачыць з-пад стрэшкі», а Антось идёт «без слоў і без смеху», и это «без смеху» отвечает его давней насмешке в корчме. Интонация, синтаксис и лексика (радно, жэрдка, варанок, грамада, гміна, запусты) создают собственный белорусский мир, который не оглядывается на польский оригинал.
7. Русская версия как самостоятельное стихотворение
Сырокомля давно живёт в русской культуре. Его «Почтальон» в переводе Леонида Трефолева стал песней «Когда я на почте служил ямщиком». Русская гавэнда в его духе продолжает эту линию, но на другом материале: не романс, а крестьянский рассказ.
Русский текст опирается на лексику Даля (люшня, дробина, стодола, баять) и народный синтаксис. Его собственные находки: касатки, что «кроили, как портные»; Михал, который «пыль глотал, как брагу»; «О груше — ни гугу, и вышло это складно»; строка «Он журавлём, скрипя, налил воды в корыто», где «скрипя» читается и про колодезный журавль, и про спину старика; финальное «Тлел светлячком табак», прямо замыкающее мотив воскресного табака. Эта версия не звучит как перевод: это русская повесть в стихах со своим рассказчиком.
8. О белорусской латинке
Белорусская латинка — историческая графика, которой белорусский язык записывали в XIX и начале XX века. Латиницей печатались, в частности, произведения Дунина-Марцинкевича, а газета «Наша Ніва» в 1906–1912 годах выходила в двух графиках. Латинская версия «Лушні» — это жест в сторону той эпохи, в которую происходит действие.
Транслитерация сделана побуквенно по действующему кириллическому правописанию: л — ;, но перед е, ё, ю, я, і и ь — l; нь, сь, зь, ць, дзь — ;, ;, ;, ;, d;; е, ё, ю, я после согласных — ie, io, iu, ia, а в начале слова, после гласных и апострофа — je, jo, ju, ja; ў — ;, х — ch, г — h, ж, ч, ш — ;, ;, ;. Ассимилятивная мягкость перед согласными (как в тарашкевице: ;nieh) не обозначалась, чтобы латинская версия точно соответствовала кириллической.
9. Три стихотворения
Польская «Lusnia» — источник: гавэнда в духе Сырокомли, где сквозь один день труда проступает целая жизнь. Белорусская «Лушня» — возвращение этой истории на язык земли, где она происходит, и потому самый «домашний» из трёх текстов. Русская «Люшня» — самостоятельная повесть в стихах, которая продолжает давнюю русскую жизнь Сырокомли и держит строгий ямб так, чтобы в нём звучала живая крестьянская речь.
Все три текста рассказывают одно и то же — как сломалась люшня и как упрямый старик впервые позволил себе помочь. Но каждый рассказчик рассказывает по-своему, со своей шуткой, своей оговоркой и своим последним словом. В этом, пожалуй, и есть главное свойство гавэнды: история остаётся той же, а голос у каждого свой.

Туапсе, 29 сентября 2026 г.
Даниил Лазько