Нинин муж

Павел вернулся на пять дней позже обещанного, в вязаной шапке, которую не снял даже за столом, и привезла его Лариса.

Хотя уезжал он на собственной машине.

Нина стояла у плиты с половником и смотрела, как муж ест щи. Ел он медленно и осторожно, точно суп был горячее, чем на самом деле, и все время трогал шапку на затылке.

– Паш, сними, дома же тепло.

– Мне не жарко.

– Я не про жарко. Я про то, что ты сидишь в шапке за столом, как дед на вокзале.

Он хмыкнул, но шапку не снял.

***

Уехал он двадцать второго сентября, утеплять отцовский дом под Дмитровом. Каждую осень Павел заделывал там щели паклей и перестилал на чердаке утеплитель. Обещал управиться за неделю. Звонил по вечерам, и разговаривал весьма странно, каким-то чужим и постоянно сонным голосом.

На восьмой день позвонил и вдруг сказал, что у него давление, и он полежит, пока не полегчает.

Жена, разумеется, заволновалась и через два дня собралась ехать к нему сама, а он вдруг рявкнул в трубку:

– Нет, я запрещаю! Не приезжай. У тебя работа!

Работа…да…уроки у нее действительно были, по шесть в день.

И все бы ничегою….Но дело было не в уроках, а в том, что за тридцать два года Павел ни разу на нее не повышал голос.

А тут на тебе.

***

Лариса, пока он ел, сидела на табуретке у двери, не раздеваясь, и крутила на пальце ключи.

– Ну все, подруга, сдала тебе, так сказать, с рук на руки. Давление у него, Нинуль, давление и возраст. Так что…

– Ларис, я не знаю, как тебя благодарить...

– Да брось ты. Мне все равно в Посад надо было, по своим делам съездить.

С Ларисой они дружили с первого курса педагогического. Прошлой зимой Лариса осталась одна: мужа увезли на скорой в феврале, и домой он больше не вернулся.

Теперь она круглый год жила на даче, в соседней с Павловой деревне, через лес.

***

Спать Павел ушел в маленькую комнату, на старый диван. Что тоже было очень странно.

– Храплю я, Нин. Не буду тебе мешать.

А утром он спросил, почему на кухне новые обои.

Обоям было три года, клеили они их вместе, и Павел тогда полдня ругался на рисунок с лимонами.

А еще он вдруг перестал пить чай. Павел, который выдувал за день по чайнику и не признавал ничего, кроме крепкого черного из своей кружки, теперь пил только просто воду.

Нина смотрела на сухую кружку и почему-то вспоминала июль.

В июле она сидела у Ларисы на веранде и ревела. Отец Павла пять лет прожил в интернате под Александровом и под конец никого не узнавал. Врач тогда сказал, что такое бывает наследственным.

И вот теперь Павлу исполнилось шестьдесят, он стал терять очки и забывать, куда положил ключи, и Нина боялась. Боялась, что все может повториться.

Сказала она об этом только Ларисе.

Теперь выходило, что бояться она начала не зря.

* * *

Этой ночью Нина лежала и смотрела в потолок, по которому от фонаря во дворе качалась тень березы, и вдруг на кухне стукнула балконная дверь.

Часы на плите показывали двадцать минут третьего. Нина нашарила тапки и пошла на кухню, не зажигая света. За стеклом балконной двери, в одной майке и в шапке, стоял Павел с телефоном у уха.

– Нет, – говорил он. – Она ничего не поняла. Нет. Не надо ей пока знать.

– Дотерплю до вторника. Все, давай. Спасибо тебе.

Нина вернулась в спальню быстрее, чем шла оттуда, и натянула одеяло до подбородка. «Она ничего не поняла». Это она, выходит, ничего не поняла. Тридцать два года вместе, и тут такое…

***

Закрыть на все это глаза нельзя, эта мысль крутилась в голове у Нины до самого утра.

Утром, пока Павел мылся, Нина втихаря взяла его телефон. Код она знала, дата их свадьбы, Павел никогда ничего не прятал. В журнале звонков в два часа четырнадцать минут стоял Костя. И целых одиннадцать минут разговора.

Костя, младший брат Павла, жил в Москве и обычно звонил раз в месяц в выходные дни. Но в два часа ночи Костя не звонил никогда.

Мысли скакали в разные стороны и не давали сосредоточиться.

На следующий день на работе на большой перемене Нина не выдержала, заперлась в лаборантской, среди склянок с медным купоросом, и набрала телефон деверя.

– Кость, скажи мне честно. У него кто-то есть? – начала она без предисловий.

Костя сначала долго молчал. Нина слушала, как у него на заднем плане объявляют электричку и сердце билось в бешеном ритме.

– Нин, – сказал он наконец. – Никакой другой женщины нет. Вот это я тебе точно говорю. А остальное пусть он сам…

– Что остальное?

– Нин, у меня электричка. Пусть сам расскажет. Я не могу, извини, пожалуйста.

И отключился.

Нина посмотрела на склянку с купоросом и подумала, что если родной брат клянется, будто бабы нет, значит, баба есть. На этом держится вся мужская солидарность на свете.

* * *

Номер Ивана Тимофеевича был записан у Нины с прошлой осени, с того дня, когда ветром повалило забор между участками и старик звонил договариваться о починке.

Ивану Тимофеевичу шел восемьдесят четвертый год, в лесной деревне он жил круглый год один. Вернее, с котом и старым биноклем, в который частенько смотрел на дорогу.

Вечером Нина позвонила Ивану Тимофеевичу после родительского собрания, из пустого класса. Долго собиралась с духом и решила спросить прямо.

– Иван Тимофеевич, это Нина, Павла жена. Скажите, пожалуйста, он там один жил? Или гости были какие?

– Один-то один, – сказал старик. – Да как один. Он же с крыльца навернулся, ты не знаешь, что ли? Головой ударился крепко. Лариса ваша при нем была, выхаживала. Она говорила, ты в курсе, только вырваться не можешь из - за работы.

– С какого крыльца?

– Со своего, с какого ж еще. А там ступеньки крутые, не помнишь что-ли? Я заходил проведать, так она мне сама и рассказала. Он лежит, а она ему чай носит.

Нина села на ученическую парту и застыла.

– А он мне про давление только говорил, - она прикрыла рот ладошкой.

– Да какое там давление? – удивился старик. – Ты вот что, Нин, лучше сделай. Машина Ларисина красная у ваших ворот с вечера стояла, я как раз кота загонял, часов семь было. И до утра, и потом, считай, неделю. Лариса ваша хорошая женщина, ты ей спасибо скажи.

Нина положила трубку и долго сидела, глядя на таблицу Менделеева над доской.

Выходило, что муж неделю пролежал с разбитой головой, а ей рассказывал про давление. А Лариса все эти дни прожила при нем в лесу и в воскресенье, сидя на табуретке у двери, про крыльцо не сказала ни слова правды.

А потом до Нины вдруг дошло, и она чуть не засмеялась от облегчения.

Вот откуда обои, который он не помнит и чай, который он больше не пьет.

И тут же стало страшно по другой причине: с разбитой головой не лежат неделю без врача. Надо обследоваться! А вдруг там серьезная травма? Решено, к врачу она его поведет сама, хоть за руку, хоть за шкирку.

Но сначала надо поговорить с Ларисой. Она - то зачем врала?

* * *

Лариса приехала в среду вечером с банкой меда и холщовым мешочком.

– Это травки тебе, Павлик, – сказала она с порога с заботливым лицом. – Чабрец да мята здесь. Завари на ночь с медом, и спать будешь как младенец.

После услышанного слова «Павлик» у мужчины дернулось плечо, будто за шиворот упала капля с крыши.

Мать звала его Пашей, Нина тоже Пашей, а под настроение Павлом Андреевичем. А «Павликом» его прозвала Лариса еще у них на свадьбе, тридцать с лишним лет назад, и больше никто на свете его этим именем не звал.

Лариса сама заварила сбор в большой кружке и сама отнесла Павлу в комнату и вышла.

Нина, у которой из головы не уходило дернувшееся плечо мужа, прошла мимо его комнаты будто бы за полотенцем и в щель приоткрытой двери увидела, как муж, дождавшись, когда шаги Ларисы стихнут в коридоре, встал и вылил кружку в горшок с цветком.

Аккуратно, не пролив не капли. Потом сел обратно на диван с лицом человека, который закончил неприятную, но обязательную работу.

Лариса тем временем уже спокойно сидела на кухне и ставила чай.

Нина изумилась еще больше.

Она хорошо знала, что Паша никаких трав не признавал никогда, даже ромашку при простуде пил, морщась, как от уксуса. Почему же он просто не отказал Ларисе и не сказал, что пить не будет?

Неужели просто обижать не хотел? И разве, это выход, выливать отвар горячий в горшок с цветком? Тот же завянет.

На кухне Лариса уже раскладывала по тарелкам принесенный пирог.

– Ларис, – сказала Нина, глядя подруге в глаза. – Ты знала, что он с крыльца упал?

Лариса замерла с тарелкой в руке. А потом резко заулыбалась и захлопала ресницами.

– Знала, Нинуль. Я ж его и нашла там. Утром молока ему привезла, а он у крыльца сидит, за голову держится. Завела его в дом, перевязала бинтом. А он в больницу ехать отказался наотрез, и тебе чтоб ни слова. Прямо клятву с меня взял. Стыдно ему, видите ли. Мужики же как дети, ей богу. Им проще дома отлежаться, чем к врачу.

«Утром», – отметила Нина и промолчала.

– И еще, – Лариса наклонилась к ней и оглянулась на коридор. – Не хотела тебе говорить, но ты ж мне не чужая. Я его в Дмитрове видела, на рынке, еще до всего этого. С женщиной какой-то. Лет сорока, в белой куртке. Он ей сумку нес.Продолжение в процессе написания