Цветовое зрение в условиях резонанса

.







ЦВЕТОВОЕ ЗРЕНИЕ В УСЛОВИЯХ РЕЗОНАНСА: звук, цвет и осязание в сонетном цикле
2 маршрут: Астрахань (3 сонета), Хар-Булук, Красный Кут, Туапсе, Дербент, Кизилюрт


 
О синестезии в поэзии говорят постоянно, имея в виду либо клинический случай, либо метафорическую фигуру, и крайне редко о том, является ли синестетическое письмо системным приёмом, структурным принципом, способом организации текста, – или же оно остаётся локальным эффектом, вспышкой, которая возникает и гаснет, не оставляя следа в архитектуре целого. Сонетный цикл, представленный в рассматриваемом корпусе, – с его устойчивой формой, с его переходом от Астрахани к Дербенту и Кизилюрту, – даёт  возможность поставить этот вопрос экспериментально: если синестезия системна, она должна пронизывать все сонеты, связывать их между собой, образовывать сквозные линии; если же она локальна, она будет мерцать в отдельных строках, не складываясь в устойчивый рисунок.

Первое, что обращает на себя внимание при анализе цикла, – это исключительная плотность синестетических конструкций, в которых цвет взаимодействует не с одним, а сразу с несколькими чувственными модусами. В строке «Шум хрупкий против сонного безмолвья» (Астрахань. Кремль) звук («шум») соединён с осязанием («хрупкий») и эмоциональным состоянием («сонное безмолвье»), – и это тройное сопряжение задаёт тон сонету, в котором ночь описывается не через цвет, а через тактильно-акустические ощущения, – и цвет приходит позже, как разрешение («Лист белый против чёрного листа»). Эта последовательность – сначала звук и осязание, затем цвет – воспроизводится на протяжении всего цикла: в «Долине лотосов» тьма сначала дана как осязаемая («мохнатый, гибкий стебель с чёрной кожей»), и только потом как цветовая («зелёная слюда»); в «Кара-мечети» вечер сначала описан через зрительные очертания («очертанья зданий»), затем через осязание («не держат цвет»), и лишь в финале цвет возвращается как «розовая мечеть на просвет»; в «Хар-Булуке» ветер «учится молиться», туманы «заволокли кобылицу», – и только в последней строке появляется «перерожденье», которое можно прочесть как цветовое преображение.

Это устойчивое распределение – сначала не-цветовые модальности, затем цвет как итог, как результат – позволяет говорить о системности, а не о локальности. Синестезия – механизм: цвет вызревает из резонанса между звуком, осязанием и эмоцией, – и этот резонанс не что иное, как синестетический процесс, растянутый во времени, развёрнутый в пространстве сонета.

Обратимся к конкретным примерам.

В «Кремле» строка «Шум хрупкий против сонного безмолвья» соединяет акустическое («шум»), тактильное («хрупкий») и эмоциональное («сонное безмолвье»), – и это соединение не является метафорой в узком смысле: хрупкость шума – это не перенос свойства стекла на звук, а указание на особый род звучания, который воспринимается кожей, а не только ухом. Исследования синестетических конструкций в поэзии Серебряного века показывают, что сочетания «зрение + тактильность + эмоция» являются одними из самых частотных, – и корпус сонетов воспроизводит эту модель, но с существенным сдвигом: если у Белого и Блока цвет часто присутствует с самого начала, задавая эмоциональный фон, то в текстах рассматриваемого цикла цвет запаздывает, он приходит в конце, как катарсис, как разрешение напряжения, созданного звуком и осязанием.

Второй системный признак – это то, что синестетические конструкции не равномерно распределены по сонетам, а сгущаются в определённых точках – в моментах перехода, границы, порога. В «Кремле» это строка «Лист белый против чёрного листа» – точка, в которой цвет возникает после долгого не-цветового вступления; в «Долине лотосов» – «Движение от истины земли, / До истины небес эфирных токов» – точка вертикального перехода, в которой тактильное движение («по тонким жилам») становится зрительным («эфирных токов»); в «Кара-мечети» – «День новый – чистый лист, взгляд ищет след» – точка обновления, в которой цвет рождается из белизны листа; в «Дербенте» – «По жилам исполина древний миф / Прочесть» – точка прочтения, где цвет как бы проступает сквозь камень. Эти точки образуют каркас, архитектуру цикла, – и именно поэтому можно говорить о системном приёме, а не о локальных эффектах.

Однако было бы ошибкой утверждать, что синестезия в этих примерах однородна. Напротив, она вариативна, и эта вариативность подчинена смене топосов. В астраханских сонетах преобладает связка «звук – осязание – цвет»; в калмыцких (Хар-Булук, Красный Кут) – «движение – цвет – время»; в дагестанских (Дербент) – «камень – звук – бездонность»; в туристических (Туапсе, Кизилюрт) – «вкус – цвет – гостеприимство». Эта география синестезии позволяет предположить, что каждый топос требует своего набора чувственных модальностей, – и цвет в каждом случае вступает в резонанс с разными стихиями.

Исследования синестетического восприятия поэтических текстов показывают, что цвет звука и цвет слова могут не совпадать, и что восприятие зависит от языка, эмоциональности чтения и индивидуальных особенностей синестета. Это означает, что системность синестезии в корпусе – это не свойство, присущее тексту «самому по себе», а эффект, возникающий на пересечении текста и читателя, – и потому вопрос о том, системна ли синестезия, не имеет окончательного ответа без учёта читательского опыта.

Обратимся к строкам, в которых цвет и звук соединяются наиболее непосредственно. «Речь медную в забрезживший рассвет» (Астрахань. Кремль) –  звук («речь») обладает цветом («медный») и температурой («вбивает» – это тактильное действие), – и это тройное сопряжение создаёт образ, который невозможно разложить на компоненты без потери смысла. «Шум деревьев и грустный, и сладкий» (Хар-Булук) –  звук соединён с эмоцией («грустный») и вкусом («сладкий»), – и это сочетание показывает, что синестезия в корпусе не ограничивается цветом: она включает всю перцептивную палитру, и цвет – только одна из её составляющих.

Тем не менее именно цвет обладает в корпусе структурообразующей функцией. В «Кара-мечети» цвет проходит путь от отсутствия («не держат цвет») через возможность («память веры держит в сердце свет») к явленности («розовой становится мечеть»), – и это движение – синестетический процесс в чистом виде: свет становится цветом, цвет становится плотью, плоть становится заветом.

В «Долине лотосов» цвет возникает из тьмы, – и эта тьма описана тактильно («мохнатый, гибкий стебель») и вкусово («красоту питающая»), – и только потом появляется «зелёная слюда», которая скорее фактура, чем цвет, поверхность, слой, через который просвечивает тёмный шёлк ила. Это наложение цвета на текстуру – приём, который можно считать системным для всего цикла, в котором цвет никогда не даётся как чистое качество, он всегда связан с поверхностью, с материей, с осязанием.

Возвращаясь к исследовательскому вопросу – является ли синестезия системным приёмом или локальным эффектом, – можно ответить следующим образом: синестезия в данном цикле – не приём в узком смысле, а способ мышления, при котором цвет вызревает из резонанса между чувствами, – и этот способ последовательно воспроизводится от сонета к сонету, образуя устойчивую структуру. Однако эта структура не жёсткая: она варьируется в зависимости от топоса, от эмоционального регистра, от читательского восприятия. Синестезия – это структура в становлении, – и именно поэтому она требует не каталогизации, а описания процесса, в котором цвет рождается из звука, звук – из осязания, а осязание – из невыразимого, – и этот процесс не что иное, как поэзия, понятая как резонанс всех чувств сразу.



АСТРАХАНЬ. Кремль

Плотина ночи, тёмная вода,
Собрала все низовья в изголовье,
Шум хрупкий против сонного безмолвья,
Лист белый против чёрного листа.

Но пустота ещё не прожита,
Ещё не мать трёх дев святая Софья,
Ещё в лохмотьях из средневековья
Заходят в кремль поборники креста.

Их слушают стрельцы, в ответ кивают
Всё так и всем на свете хватит бед…
Не год, не два, а много-много лет.
Встревоженные голуби взмывают,
И колокол настойчиво вбивает
Речь медную в забрезживший рассвет.


АСТРАХАНЬ. Долина лотосов

В протоку входит лодка и вода,
Уже не так текуча жизнь итожа,
Теперь она – зелёная слюда
Над тёмным шёлком ила тени множит.

О, красоту питающая тьма,
Мохнатый, гибкий стебель с чёрной кожей
Выносит к солнцу с призрачного дна
Молитвы свету царственное ложе.

Движение от истины земли,
До истины небес эфирных токов
По тонким жилам, словно это строки,
Единственные верные пути,
Доверившиеся всецело Богу,
Чтоб умерев в Нём, снова расцвести.


АСТРАХАНЬ. КАРА-МЕЧЕТЬ

Глубокий вечер, очертанья зданий,
Пред тьмой крадущейся, не держат цвет.
Какой была днём Чёрная мечеть
И для каких молитвенных стараний?

В границах ночи нет напоминаний,
Но память веры держит в сердце свет,
С которым и во тьме найдёшь ответ
И силы для духовных испытаний.

День новый – чистый лист, взгляд ищет след
На нём рассветных зорь, небесной сини
И розовой становится мечеть,
Как будто кожа, на просвет, невинных
Младенцев, как ещё одна причина
Не помнить беды, но  хранить завет.



ХАР-БУЛУК. Кочующий храм «Раши Лхунбо» и одинокий тополь

Закатный ветер учится молиться,
Не превращая веру в ремесло,
Пока туманами заволокло   
У грунтовой дороги кобылицу, –

Не увидать с земли небес столицу,
Не сшито птице жёсткое седло,
Теней вечерних тихое скребло   
Стирает между сном и тьмой границы.

И посох, ставший тополем и храм,
Кочующий года калмыцкой степью,
Плывёт, доверив скорбь свою, теченью
Ковыльных трав, к пустынным берегам, –
Не к ступам, не к молитвенным флажкам, –
Но обращая путь в перерожденье.


КРАСНЫЙ КУТ. Легенды из степного закутка

Степные ветры дуют всё сильней.
Не волны моря – красные тюльпаны
Окрашивают берега лимана
В закатные цвета прошедших дней.

Чернёный струг стирает в пыль курганы,
Руины городов и крепостей.
В бардовом малахае чародей
Везёт невесту горному султану.

В её руках – серебряный браслет,
С тончайшей гравировкой, с облаками,
С цветущими садами и домами,
Которым непонятно, сколько лет.
Мгновенье – и виденья больше нет,
Лишь город-след над серыми холмами.

ТУАПСЕ
 
Ракушечник – и камень, и дома,
Хранящий сотни лет прохладу моря,
Диковинные, древние узоры,
В которых след оставили шторма.

Над виноградом нависают горы,
Дворы-террасы, двери-короба…
Всё те же: «пщы», «ясу», «джан», «мерхаба» –
Обычные слова и разговоры.

На языках столпотворенья, там,
Где малолюдно, тихо и спокойно,
Где крестятся, смотря на белый храм,
И чтят Нарекаци с Пантелеймоном,
И наливают чарку морякам,
Идущим мимо окон в полдень знойный.


ДЕРБЕНТ. Крепость Нарын-Кала

Трон джина гор, оставленный на склоне
Веков-ветров, – раскрытая ладонь
Дербентского хребта. И в ней – огонь
Сияющего солнца в синем лоне.

Спор волн и камня… Вечны вздохи, стоны;
Прерывист чаек крик, освобождён
От суеты людской. Его закон,
Сливаясь с небом, – обретать бездонность.,

По жилам исполина древний миф
Прочесть, как часть эпической поэмы, –
По улочкам магалов в ночи немость
Войти... На миг - пророк; на час – халиф,
И осознать, водя крылом как гриф:
Единственный правитель в мире – время.

КИЗИЛЮРТ. Ифтар

Свет солнца цвета спелого граната,
Увядшей розы… превратил дома
В рубинов ярких россыпь, чтобы тьма,
Закрыв глаза, их приняла в уплату.

На улицах – накрытые столы:
Тарелки с хумусом, халвой, инжиром,
Лепёшки, испечённые в тандыре,
С щербетом вазы, горы пастилы.

Чинары тени, сумерек прохлада,
И люди, люди, все друг другу рады…
Как шёлковая нить в ковре, – азан
Сплетается с лозою винограда,
С узорами парчового халата,
И эхом с гор струится: «дааа-гее-стааааан…»