Сергей Поганкин. глава пятая. Свадьба

     Свадьбу играли в конце января, когда морозы стояли крепкие, а снег под полозьями визжал, как под ножом. Так было заведено: свадьбы играть зимой, когда страда позади, амбары полны, и есть время пировать без оглядки на уборку и торг.
     Псков в тот день будто замер. Улицы, обычно шумные, казались притихшими — только звенели бубенцы на тройках, только кричали возницы, только лаяли собаки, чуя суету. От дома Поганкиных до церкви святого Георгия со Взвоза ехали недолго, но этот путь Сергей запомнил на всю жизнь.
      Его везли в санях, крытых красным сукном, с медвежьей полстью на коленях. Рядом сидел дружка — двоюродный брат, — а позади ехали вершники с факелами, хотя было утро. Так было принято: чем богаче свадьба, тем больше огня, даже если солнце светит. Огонь — это жизнь, это род, это сила.
      Сергей смотрел перед собой и не видел ничего. Внутри у него было пусто и гулко, как в пустом амбаре. Он знал, что делает. Знал, что так надо. Знал, что отец доволен, что мать спокойна, что род Поганкиных продолжается. Но сердце его молчало.
    Так было до той минуты, когда он увидел её.
Феврония стояла в церкви, окружённая подругами. На ней был летник из белой камки, с длинными рукавами, спускавшимися до земли, и опашень — длинная накидка из красного сукна, отороченная золотным шитьём. На голове — кика с жемчужными подвесками, под которой скрывались две косы, уложенные короной. В руках — свеча. Лицо — под фатой, но её было видно. И Сергей остановился.
    Он не мог сказать, что в ней было. Она не была красавицей — он видел женщин красивее. Не была она и той, о которой мечтают в шестнадцать лет. Но когда он смотрел на неё — на её спокойные глаза, на руки, державшие свечу без дрожи, на то, как она стояла, — что-то в его груди шевельнулось. Не жар, не желание, не гордость. Что-то тихое, глубокое, будто из самой земли идущее. Будто он всю жизнь шёл по дороге и вдруг понял, что это и есть дом.
   Он не знал, что это. Но это было.
    Она подняла глаза.  И посмотрела на него.  Сначала — коротко, будто проверяя. Потом — дольше. И в этом взгляде было столько всего, что Сергей, человек, привыкший считать и взвешивать, вдруг потерял счёт. Она смотрела на него так, будто ждала всю жизнь. Будто знала, что он придёт. Будто уже любила его — не за богатство, не за имя, не за палаты, а за что-то другое, что она видела в нём одна.
       Он не понимал, что она могла увидеть. Он знал себя: расчётливый, жёсткий, нелюбящий. Он не был добрым. Не был щедрым. Не был тем, кого девушки ждут у колодца. Но она смотрела — и не отводила глаз.
       И он понял: она выбрала. Не отец выбрал. Не сваха. Не расчёт. Она сама. Стояла сейчас перед ним и говорила без слов: я иду за тобой. Не потому что надо. Потому что хочу.
       Венчание шло своим чередом. Священник читал молитвы, певчие пели, дьякон кадил ладаном. Сергей отвечал, что надо, и делал, что надо: взял её за руку, повёл вокруг аналоя, выпил из чаши. Но всё это было будто во сне. Настоящим было только одно: её рука в его руке. Тёплая. Живая. Своя.
       Когда их объявили мужем и женой, она подняла на него глаза — и улыбнулась. Не широко, не радостно, как улыбаются на пиру. Тихо. Будто говорила: вот и всё. Вот и мы. И Сергей, который не плакал с семи лет, почувствовал, как что-то сжало горло.
       Он не любил её в ту минуту. Он не знал, что это такое — любить. Но он чувствовал, что не хочет её отпускать. Никогда. Что если кто-то тронет её — он убьёт. Что если она заплачет — он не будет знать, куда деться. Что если она скажет ему слово — он сделает. Не потому что должен. Потому что хочет.
     Это было ново. Это было странно. Это было страшно.  И это было прекрасно.
      Пир шёл три дня. Гости ели, пили, кричали «горько», били посуду, плясали. Сергей сидел рядом с женой, и всё это время его рука лежала на её руке. Он не говорил с ней о делах. Не говорил о торговле. Не говорил ни о чём, что имело бы значение для рода Поганкиных. Он просто смотрел на неё. И она смотрела на него.
       А ночью, когда их оставили одних в горнице, где горели только свечи да пахло воском и мёдом, он взял её за руку. И сказал — не то, что готовил, не то, что должен был сказать как муж, — а то, что само вышло:
— Я тебя не искал.
Она подняла на него глаза. И ответила тихо:
— А я тебя — ждала.
И Сергей понял, что пропал.



[Историческая справка: Русская свадьба XVII века длилась три дня и включала множество обрядов: сватовство, смотрины, рукобитье, венчание, пир. Невеста надевала летник, опашень, кику с жемчужными подвесками; жених — кафтан, шубу, шапку с мехом. Венчание проходило в церкви, после чего молодых вели в дом жениха, где начинался пир. «Горько» кричали, чтобы молодые целовались — это древний обычай, символизирующий сладость будущей жизни. Свеча в руках невесты — символ целомудрия и молитвы. Свадьба Поганкиных, как и всё в их доме, была обставлена богато, но без излишней роскоши — в соответствии с купеческим укладом.]