Волшебное вино еще один отрывок Из Д. Стерлинга

Но Фэнси ищет дальний островок,
Куда её заведомо повлек
Свет Скорпиона, яркий, как рубин.
Там свечи благовония струят,
И, дуя в дудку, заставляет джинн
Сплетаться в танце краснобрюхих змей,
Там жрицы в алых мантиях, кружа,
Подносят к солнцу розовый гранат,
И чуть наступит ночь, ватагой всей
Священной Бетельгейзе гимн поют.
А перед Фэнси встал чудесный сад,
Куда она вступает, чуть дыша,
Где гиацинтами сверкает пруд
Вдоль стен собора, что застыл над ним,
И стелется кадильниц синий дым.
Здесь, преклонив колени в тишине,
Она в волненьи устремляет взгляд
На длинный ряд эркеров на стене,
Украшенных рядами изразцов,
На яркий свет пылающих лампад,
Потом идет взглянуть на грозный ров
И гору вдалеке, что, словно страж,
Стоит среди разрушенных могил,
Чей вид так непригляден и уныл.
А впереди возникла, как мираж,
Злокозненной Цирцеи* сторона.
Есть надпись, говорящая о том,
Что на большой рубин нанесена,
Покоящийся перед входом в дом.
В том доме в полированных котлах
Клокочет кровь, которую она
Из жертв своих, что держит на весу,
Выдавливает в чаши, как росу,
И, порождая ненависть и страх,
С порочною улыбой на губах
Пьет эту кровь, как терпкое вино.
А в перегонных кубах у неё
Уже подходит новое питьё,
Что было ведьмой впрок запасено.
Так было, есть и будет испокон,
Пока людской разгневанной толпой
Не будет поколеблен шаткий трон
И строй пилястров, зыбкий, как прибой.

(Окончание следует)
________________________________

Цирцея* – в греческой мифологии волшебница, колдунья, обращавшая людей в животных.



So Fancy's carvel seeks an isle afar,
Led by the Scorpion's rubescent star,
Until in templed zones she smiles to see
Black incense glow, and scarlet-bellied snakes
Sway to the tawny flutes of sorcery.
There priestesses in purple robes hold each
A sultry garnet to the sea-linkt sun,
Or, just before the colored morning shakes
A splendor on the ruby-sanded beach,
Cry unto Betelgeuse a mystic word.
But Fancy, amorous of evening, takes
Her flight to groves whence lustrous rivers run,
Thro' hyacinth, a minster wall to gird,
Where, in the hushed cathedral's jeweled gloom,
Ere Faith return, and azure censers fume,
She kneels, in solemn quietude, to mark
The suppliant day from gorgeous oriels float
And altar-lamps immure the deathless spark;
Till, all her dreams made rich with fervent hues,
She goes to watch, beside a lurid moat,
The kingdoms of the afterglow suffuse
A sentinel mountain stationed toward the night—
Whose broken tombs betray their ghastly trust,
Till bloodshot gems stare up like eyes of lust.
And now she knows, at agate portals bright,
How Circe and her poisons have a home,
Carved in one ruby that a Titan lost,
Where icy philters brim with scarlet foam,
'Mid hiss of oils in burnished caldrons tost,
While thickly from her prey his life-tide drips,
In turbid dyes that tinge her torture-dome;
As craftily she gleans her deadly dews,
With gyving spells not Pluto's queen can use,
Or listens to her victim's moan, and sips
Her darkest wine, and smiles with wicked lips.
Nor comes a god with any power to break
The red alembics whence her gleaming broths
Obscenely fume, as asp or adder froths,
To lethal mists whose writhing vapors make
Dim augury, till shapes of men that were
Point, weeping, at tremendous dooms to be,
When pillared pomps and thrones supreme shall stir,
Unstable as the foam-dreams of the sea.