Сергей Поганкин. глава четвёртая. Ночь перед свадь

      Ночь перед свадьбой Сергей провёл один.
Так было заведено: жених и невеста не видятся, каждый готовится в своём доме, и дом Поганкиных в эту ночь казался особенно тихим — будто сам воздух в нём сгустился в ожидании. Прислуга ходила на цыпочках. Анна распоряжалась последними приготовлениями. Иван сидел в горнице, перечитывая грамоты, но глаза его скользили по строкам, не находя в них смысла. А Сергей лежал в своей горнице на широкой лавке, укрывшись тяжёлым одеялом, и смотрел в потолок, где по тёмным балкам плясали отсветы свечи.Он не спал.
   Он думал о Февронии — о её светлом лице, о том, как она стояла у колодца, когда он увидел её впервые после сватовства. Она не подняла на него глаз. Знала, что он смотрит. И это было правильно. И это было хорошо.
А потом — само собой, без приглашения — пришло другое.
     Он вспомнил свой первый раз. Он не помнил имени. Странно, но имя стёрлось — как стирается краска на старой иконе, оставляя лишь контур. Может, Агафья. Может, Марья. Может, никак — в том доме на Запсковье, куда его, шестнадцатилетнего, привёл старший приказчик отца, имён не спрашивали. Он помнил только, как она взяла его за руку — сухие, тёплые пальцы, чуть шершавые от работы, — и повела за собой. Ему было страшно. И стыдно. И любопытно так, что сердце колотилось где-то в горле. А она была старше — лет на десять, не меньше, — и в её движениях была такая спокойная уверенность, что страх ушёл сам собой, будто его и не было.
     Он помнил её красоту. Не ту, о которой поют в церкви и на свадьбах, — не светлую, не девичью. Это была красота зрелая, тёмная, будто спелая вишня: тяжёлые волосы, рассыпавшиеся по плечам, полные руки, тёплая кожа, пахнущая мёдом и дымом. Она не говорила лишних слов. Она просто была — и этого хватало. Она развязала его, как развязывают первый узел на туго затянутом поясе: одним движением, без усилия, но навсегда.
     После неё были другие.   Молодые — робкие, испуганные, с потупленными глазами. И не очень — те, что сами знали, чего хотят, и не стеснялись брать. Были в Новгороде, были в Пскове, были в дороге. Сергей не считал их. Не искал. Не привязывался. Он вообще редко к кому привязывался — в этом весь был в отца. Но и не отказывался, когда жизнь сама подносила. В тридцать лет он знал о женщинах столько, сколько иной не узнает за всю жизнь. Знал, как подойти, как сказать, как промолчать. Знал, что нет ничего проще и ничего сложнее одновременно.
      Об этом не знал никто. Отец бы осудил. Иван Поганкин был человеком строгих правил — или казался таким. Он никогда не гулял от жены. По крайней мере, так говорили. По крайней мере, так думали. Анна была женщиной, которую он выбрал сам, и он её уважал. А может, и не гулял вовсе. Или гулял, но так, что и тень не падала. Сергей не знал. Никто не знал. В купеческом доме на такие вещи смотрели просто: что скрыто — того нет. Наружу не выплывало — значит, и греха не было. Семья Поганкиных считалась образцовой. Устои — крепкие. Вера — твёрдая. Дети — послушные. Жена — верная. Муж — степенный.
     И это было правдой.  Просто правда имела две стороны: ту, что видели все, и ту, что каждый носил в себе. Сергей не считал себя грешником. Он был купцом. Он умел считать, взвешивать, оценивать. Женщины до жены — это было... как дорога. Ты идёшь по ней, потому что надо идти. Ты не помнишь каждую кочку. Но ты помнишь, что дошёл. И теперь, когда впереди была Феврония — тихая, светлая, с руками, которые месят тесто, будто танцуют, — он вдруг понял, что дорога закончилась.
    Он задул свечу. В темноте было слышно, как за окном кричит петух. Первый. Значит, скоро утро. Значит, скоро всё начнётся.
Он повернулся на бок и закрыл глаза. Имя той, первой, так и не всплыло. Но её лицо — смуглое, с тёмными глазами и полуулыбкой — стояло перед ним, пока сон не забрал его.


[Историческая справка: В русских городах XVII века существовали «блудные дома», которые облагались налогом — государство получало с них доход. Церковь осуждала внебрачные связи, но на практике мужская неверность до брака считалась простительной, особенно для купцов, проводящих жизнь в разъездах. Женская верность при этом оставалась обязательной и жёстко контролировалась. В купеческой среде репутация семьи была важнее личных слабостей: если грех не становился явным, его как бы не существовало. Отец Сергея, Иван, в вашем тексте — человек строгих правил, и его показная верность жене могла быть как искренней, так и частью того же кодекса «что скрыто — того нет».]