Балаган Фата-Морганы - Поэтический гексаптих

«Но от колёс зловещих нет следа.
И никогда меня вы не найдёте»



I. Уход в мираж

Часть 1. Бродячий театр

Я ухожу, мой след растает втуне,
Я растворяюсь в дымке золотой.
Мне суждено на призрачной трибуне
Сыграть финал с безумною толпой.

Фата-моргана — сотканы из пепла
Полотна ширм, кочующих впотьмах.
Моя игра отчаяньем окрепла,
Печальный крик разносится в стихах.

Смывает ночь условные границы,
Актёр молчит, лицо закрыв рукой.
И гаснут рампы призрачной столицы,
И тень фургона манит за собой.

Но от колёс миражных нет следа,
И никогда меня вы не найдёте.
Я ухожу из мира навсегда,
На самом тихом, безысходном взлёте.


Часть 2. Полуночный круг

Там легионы духов из глубин,
Из бездны в бездну, празднуя исход,
Смыкая кольца огненных турбин,
Ведут во тьме безумный хоровод.

И в том безумном, дьявольском ряду,
Где плавит ночь уставшие умы,
И князь тумана мечется в бреду,
И Бес кружится принцем этой тьмы,—

Они берут за руки, смех суров,
Вплетают автора в свой дикий круг.
И я уже внутри чужих миров,
Я сам — мираж, я им — нежданный друг.


Часть 3. Занавес карнавала

Нам остаётся призрачная нежность —
Касанье крыл слепого мотылька,
Что, улетая в пламя и кромешность,
Сгорает вздохом посреди стиха.

Возьми на память эту злую горечь,
Возьми с собой мою глухую боль!
В последний раз часы пробили полночь,
И шутовская доигралась роль.

Растаял замок в золотом тумане,
Смывая краску с побелевших лиц.
Я ухожу, затерянный в обмане,
Сбежав навек со сломанных страниц.


***

II. Фата-моргана

Из облачных льдов поднимается кров,
Передвижной театр в полуночной дали.
И контуры замка видны средь снегов,
Где цветные видения ярко цвели.

Стану верным шутом в неземном балагане,
Заверчусь под безумный и радостный крик.
В этом вечном, хмельном, затяжном урагане
Растворится уставший и бледный двойник.

Уплывает повозка в полночную ширь,
И от чудных колес не осталось следа.
Вы меня не найдёте — покинул я мир,
Я ушёл в карнавал навсегда, навсегда.

Там под заревом грозных, пылающих скал
Разноликие толпы ведут хоровод.
Там Сатана свой зловещий готовит бокал,
И безумие плавит земной небосвод.

Из далёкого дола в неведомый край
Мы идём сквозь огни, замыкая свой круг.
Здесь поют мертвецы про потерянный рай,
И вселяет их хохот предсмертный испуг.

Я кружусь в этом танце, я тоже их гость,
В лихорадке цветной, под знамёнами тьмы.
Нам от жизни осталась лишь горькая горсть,
Мы заложники этой безумной тюрьмы.

Но окончен дозор, догорает рассвет,
Растворилось виденье под пеплом костров.
Балагана ушедшего выцвел сюжет,
Унося за собою испуганных сов.

Нам остались от яви одни поцелуи —
Словно сонные пчёлы, что в утренней мгле,
Вздохнув глубоко, покидают свой улей
И спешат улететь к позабытой земле.

Так возьми же на память былую тоску,
Эту чёрную чашу предсмертного мёда.
Мы оставим лишь горечь на голом песку,
Где когда-то шумела хмельная свобода.

Уплывает театр в полночную высь,
Затихают аккорды разбитых созвучий.
В этом призрачном замке дороги сошлись,
Где растаял шута окровавленный лучик.


***

III. Бродячий цирк

Из болотного дыма, под хохот совиный,
Проступает шатёр из костей и из льда.
Там качается шут на петле паутинной,
И повозка летит неизвестно куда.

Эй, встречайте паяца в хмельном балагане!
Я вбегаю в толпу под неистовый крик!
В этом диком, чадящем, живом урагане
Пусть порвётся уставший, как ветошь, двойник!

Громыхает впотьмах колесничная ширь,
Не ищите меня — поглотила орда!
Я плевал на ваш трезвый и правильный мир,
Я ушёл в этот ад навсегда, навсегда!

Там под заревом скал, полыхающих жутко,
Разноликие твари ведут хоровод.
Там хозяин глумится над чьим-то рассудком,
И безумие плавит ночной небосвод.

Сквозь туманы глухие, сквозь дьявольский лай
Мы несемся вперёд, замыкая свой круг.
Здесь покойники воют про порванный рай,
И вскипает от хохота дьявольский звук.


Я в угаре цветном, я для бестий — свой гость,
Под знамёнами тьмы затерялся мой след.
От прожитых годов — только ржавая горсть
Да глухая тюрьма, где спасения нет.

Но окончен дозор. Поднимается дым.
Растворился шатёр, унесённый грозой.
Только пепел костров да оскаленный мим,
И кружит вороньё над седой полосой.

Нам остались от яви одни поцелуи —
Словно дикие пчёлы во вражеской мгле,
Что, почуяв пожар, покидают свой улей
И летят умирать к обгорелой земле.

Так бери же на память глухую тоску,
Эту чашу, где дёготь разбавлен был мёдом.
Мы оставим лишь кровь на холодном песку,
Где когда-то шумела хмельная свобода.

Уплывает наш цирк в поднебесную высь,
Затихают аккорды разбитых созвучий.
В этом призрачном царстве дороги сошлись,
Где растаял шута окровавленный лучик.


***

IV.  Неоновый нуар

Это сбой в симуляции, глянец сети,
Голограмма над бездной ночных городов.
Там, где пиксели ярко и дико цвели,
Оживает неоновый замок из льдов.

Стану призрачным кодом в глухом кабаре,
Растворюсь под безумный и лазерный крик.
В этом вечном и зыбко мигающем серебре
Удалит свой аккаунт уставший двойник.

Улетает мой глайдер в полночную ширь,
И от выжженных дюз не осталось следа.
Вы меня не найдёте — я выключил мир,
Я в искусственный рай ухожу навсегда.

Там под заревом баров и плазменных скал
Кибер-толпы безумный ведут хоровод.
Там хозяин системе наполнил бокал,
Где процессорный дым плавит весь небосвод.

Сквозь неоновый холод и призрачный смог
Мы летим по тоннелям, смыкая свой круг.
Здесь андроиды шепчут про сломанный рок,
И искрится разъём от протянутых рук.

Я кружусь в этой матрице, я её гость,
В лихорадке цветной, под знамёнами тьмы.
Нам осталась от жизни лишь битая горсть,
Мы заложники цифро-экранной тюрьмы.

Но окончен дозор, догорает рассвет,
Отключают питание блёклых сетей.
Выцветает программы ушедшей сюжет,
Унося терабайты остывших страстей.

Нам остались от яви одни поцелуи —
Словно искры разряда в полуночной мгле,
Что, замкнув на секунду, теряют свой улей
И спешат улететь к обнулённой земле.

Так возьми же на память пустую тоску,
Эту чёрную флешку предсмертного кода.
Мы оставим лишь пепел на жёлтом песку,
Где в лучах голограмм затухала свобода.

Улетает корабль в полночную высь,
Затихают аккорды разбитых созвучий.
В этом призрачном замке дороги сошлись,
Где растаял шута окровавленный лучик.


***

V. Декаданс Пьеро

Припомни, Лили, полуночный плач,
Тот призрачный замок из белого льда,
Где прятал лицо под маскою палач,
И тихо фургон уплывал в никуда.

Я стану Пьеро в кабаке за углом,
Где крик отреченья безумен и дик.
В угаре фокстрота, за круглым столом,
Растает уставший и бледный двойник.

Уплывает карета в зловещую ширь,
И смыли дожди промелькнувший узор.
Оставьте меня, я покинул ваш мир,
Уйдя навсегда в кабаре, на позор.

Там дьявол из ложи глядит на манеж,
Где пьяные толпы ведут хоровод.
Там чёрт наливает бокал за мятеж,
И сизый туман скрыл сиреневый свод.

Сквозь тусклые свечи и кабацкий угар
Мы движемся слепо, смыкая свой круг.
Мертвец на эстраде поёт про пожар,
И чьи-то ладони сжимает испуг.

Я тоже их гость в этом зале хмельном,
Где туш увядает под знаменем тьмы.
Нам брызнули в душу дешёвым вином,
Мы тихие узники этой тюрьмы.

Но выпит до капли рассветный коктейль,
И тает виденье под утренний стон.
Рассыпался грим, опустела постель,
И совы летят в туманящий сон.

Осталась от яви нам только печаль —
Как сонные пчёлы в измятой траве,
Что, улей покинув, уносятся вдаль
И зябко летят к обгоревшей листве.

Возьмите же на память былую тоску,
И чёрную чашу, где яд, а не мёд.
Мы бросим перчатку сухому песку,
Где таял впотьмах этот масочный ход.

Уходит театр в холодящую высь,
Заплакал рояль от разбитых созвучий.
В разбитом зерцале дороги сошлись,
Где гаснет шута окровавленный лучик.


***

VI. Симфония распада

Иллюзия. Фата-моргана. Сбой.
Хрустальный замок,
сколоченный из грязных облачных льдов,
вырастает над закопчённой бездной.

Я — паяц. Шутовской трибун.
Мой грим — циничная извёстка,
скрывающая бледную немощь двойника.
Я ввинчиваюсь в толпу,
где кабацкий хмель мешается с дьявольским улюлюканьем.

Повозка уплывает.
Слышишь?
Она режет ширь металлическим скрежетом.
От её колес —
ни-че-го.
Никаких волшебных следов на этой паршивой мостовой.

Не ищите меня в катакомбах ваших мещанских дыр!
Я экспатриировался.
Я эмигрировал в балаган.
Навеки.

Там, где Сатана —
это главный режиссер с циничным моноклем —
цедит в бокал зловещую сулему.
Там разноликие толпы
пляшут свой танец святого Витта,
пока плавится земной,
истерзанный созвучиями небосвод.

Нам остались от яви одни поцелуи —
мохнатые, как шмели,
покидающие разорванный улей.
Они спешат. На забытые долы. К чертям.

Так забирай же эту амброзию тоски,
эту чёрную чашу предсмертного, вязкого мёда!
Мы оставляем лишь горечь.
На голом песку.
Где когда-то шумела
хмельная,
растоптанная
свобода.