Сергей Поганкин. глава третья. Сватовство

     Иван Поганкин начал думать о женитьбе Сергея задолго до того, как сказал ему об этом. Это было не сиюминутное решение. В купеческом доме всё делалось с оглядкой: на достаток, на репутацию, на будущее дело. Иван знал: жену сыну выбирают не по красоте и не по сердцу, а по тому, как она войдёт в дом, как примет хозяйство, как поведёт себя с мужем, со свекровью, с приказчиками.
Он думал об этом годами.
      Когда Сергей вернулся из очередной поездки в Новгород — уже не мальчиком, а мужчиной, с деньгами и связями, — Иван понял: пора. Но не сказал ничего. Сначала он просто смотрел.
      Смотрел на купеческих дочерей на торгу. Смотрел, как они держатся в церкви, как разговаривают с матерями, как одеты. Отмечал про себя: эта слишком горда, эта слишком робка, эта — из хорошей семьи, но отец её в долгах. Иван знал цену каждому дому в Пскове: кто чем жив, кто с кем в родстве, у кого какие дела.
    Он перебирал в уме семьи, как товар на прилавке. И не спешил. В купеческой среде торопиться было не принято: поспешишь — людей насмешишь, а то и дело .
     По вечерам, когда дом затихал, Иван садился в горнице у печи вместе с женой своей, Анной. Она была женщиной тихой, но с твёрдым взглядом — из тех, кто не повышает голоса, но которого слушают все. Анна вела хозяйство Поганкиных уже больше тридцати лет: знала, сколько муки в амбаре, сколько мёда в погребе, сколько серебра в шкатулке. Знала она и людей — кто чего стоит.
Иван говорил, а Анна слушала.

— Вот, думаю, у Пантелея дочь подрастает, — начинал он, глядя на огонь. — Хорошая семья, кожевенники. Но больно уж сам Пантелей норовом тяжёл — как бы родня не оказалась обузой.
Анна качала головой:

— Тяжёл, верно. И дочь его — в отца. Видела я её в церкви: стоит, будто царевна, а на людей смотрит свысока. Не пара она нашему Сергею.

Иван кивал. Он ценил в жене это — умение видеть то, что не сразу заметишь.

— А что скажешь про дочь Гаврилы-льняника? — спрашивал он в другой раз.

— Хороша девка, — отвечала Анна. — Работящая, скромная. Но мать её больно слаба здоровьем. Боюсь, и дочь в неё пойдёт. Нам нужна жена крепкая, чтобы дом держала, детей рожала, мужа ждала.
     Иван соглашался. Он знал: Анна права. В купеческом доме жена — не украшение, а опора. Если она слаба, всё дело может пошатнуться.
      Так они перебирали одну семью за другой. Иногда спорили — тихо, без крика, но твёрдо. Анна умела настоять на своём, и Иван это уважал. Он знал: если жена говорит «нет», значит, есть причина.

Однажды вечером Анна сама завела разговор:

— А что ты думаешь про Февронию, дочь Мирона-кожевника?

    Иван поднял голову. Мирона он знал давно — вместе когда-то стояли на торгу, вместе считали пуды и деньги. Человек был честный, работящий, без хитрости. Держал кожевенную мастерскую, жил крепко, но без лишнего. Долгов не имел. С людьми не ссорился.

— Мирона я знаю, — сказал Иван медленно. — Хороший человек. А дочь его?

Анна улыбнулась — редко она улыбалась, но тут улыбнулась:

— Видела я её. В церкви, на торгу, у колодца. Девка ладная. Собой не писаная красавица, но лицо светлое, глаза добрые. С матерью почтительна, с младшими сёстрами ласкова. А главное — в руках у неё всё спорится. Видела я, как она тесто месит: движения быстрые, ловкие, будто она не работает, а танцует.

      Иван слушал и молчал. Он знал: если Анна так говорит о девушке, значит, она её выбрала.

— И мать её, — продолжала Анна, — женщина работящая. Детей держит в строгости, но без злобы. Такая тёща не будет поперёк дороги стоять. И Феврония в неё пошла — не гордая, не ленивая, не сварливая.

     Иван долго смотрел на огонь. Потом сказал:

— Что ж. Завтра пошлю сваху к Мирону.

      Анна кивнула. Она не сказала «спасибо» и не бросилась мужу на шею. В купеческом доме чувства не выставляли напоказ. Но по тому, как она поправила платок и как взялась за веретено, Иван понял: она довольна.

Что сказала Анна, когда всё решилось

       Когда сваха вернулась и сказала, что Мирон согласен и Феврония согласна, Анна перекрестилась на образа.

— Слава Богу, — сказала она. — Хорошую жену выбрали сыну.

А потом, помолчав, добавила тихо, будто сама себе:

— Будет она ему верной женой. И детям его — доброй матерью. И дому нашему — хозяйкой.

       Иван услышал эти слова. Он ничего не ответил, только кивнул. Но в душе у него что-то тёплое шевельнулось: он знал, что жена его никогда не ошибается в людях. Если Анна сказала «будет» — значит, так и будет.

     Иван не сказал Сергею сразу. Сначала он послал сваху — осторожную, уважаемую женщину, которая знала, как завести разговор, не обидев и не обнадёжив зря. Сваха вернулась и сказала: «Отец Февронии не против. Мать не против. Сама девка — как воск: что слепишь, то и будет».

Тогда Иван позвал сына.
    Он не сказал: «Я нашёл тебе невесту». Он сказал: «Решил я тебя женить». И в этом «я решил» было всё: и воля отца, и забота, и уверенность в том, что он выбрал правильно.

      Сергей выслушал. Он не спорил. В те годы сын в купеческой семье не спорил с отцом о женитьбе — это было бы неуважением ко всему роду. Он мог только принять выбор или просить отсрочки. Но Сергей не просил. Он опустил голову и сказал: «Как скажешь, батюшка».

      А Анна, мать Сергея, стоявшая в стороне, молчала. Но по её лицу было видно: она довольна. Она уже видела Февронию в этом доме — с ковшом в руках, с ключами на поясе, с ребёнком на руках. И этот образ ей нравился.