Янета и Заэль. История в письмах

Аннотация

От лица Адгокина Йен Ировога, дипломированного менестреля (диплом с отличием, заверен тремя струнами и одной печатью)

Письма, которые не удалось заглушить

Приветствую вас, любезные слушатели и читатели! Тридцать лет я странствую по трактам с лютней за спиной, пою в трактирах, на ярмарках и один раз, по недоразумению, на похоронах. Так вот, ни разу за все эти годы мне не встречалась история, которую хотелось бы не спеть, а тихо прочесть, чтобы никто не мешал. «Янета и Заэль: История в письмах» именно такая.
 Начинается всё с замка, который народ давно зовёт замком Если. Король так любит свою единственную дочь, что любовь его затвердела, как известь между камнями, и стала стеной. «Если выйдешь на воздух, простудишься. Если заговоришь с прислугой, обманут». Принцесса Заэль знает наизусть каждую трещину на потолке, но понятия не имеет, как пахнет мокрая мостовая внизу. А внизу лежит Слёзенгард, город, где вечно стоит ноябрь, где слёзы служат валютой, улицы названы стихотворными размерами, а стихи без лицензии сочинять нельзя. Там живёт Янета: резкая, усталая, практичная, с занозами в ладонях и претензиями к городским старостам. Услышав однажды сквозь помехи в старом зеркале её голос, Заэль уже не могла остановиться.
 Дальше в дело вступает ворон. Мокрый, молчаливый, с глазами-бусинами, в которых больше понимания, чем во всей королевской свите. К его лапке привязан свиток, и с этого свитка начинается переписка, которая заменяет двум девушкам всё, чего им не хватало. Она бывает смешной, когда речь заходит о напарниках, вечно бегающих курить. Бывает тревожной. А бывает такой, после которой хочется просто помолчать. Есть письма, в которых Янета, никого не жалея и в первую очередь себя, ворчит про доски, пилы и ленивых досмотрщиков, и вдруг оказывается, что это самый честный разговор в жизни принцессы. Есть письма, где Заэль впервые пишет не про туман, а про то, что собирается сделать.
 Признаюсь как менестрель и как человек: я не люблю книги, в которых героев спасают. Мне милее те, где они спасают себя сами, причём неловко, в порванных подолах, с сажей на руках и в нелепых зелёных капюшонах. Здесь всё именно так. Побег в этой книге не героический, а будничный, как и полагается настоящему побегу. Зато настоящими получаются и дружба, и злость, и тёплое брюзжание, которое вживую оказывается совсем не таким страшным, как на пергаменте.
Но это только начало. В книге вас ждут письма, которые ходят по ночам, города, куда попадают во сне, река с названием из стихотворной строки, и цена, которую иногда приходится платить за то, что приходит к нам легко. Про это я вам не расскажу. Скажу лишь, что дважды у меня сорвался голос там, где полагалось лишь улыбаться, и что моя лютня после этой книги звучит немного иначе.
Читайте при свече, если вы из мечтателей, или при лампе, если вы из практиков. Когда кто-нибудь спросит, что вы такое читаете, не отвечайте сразу. Просто протяните им следующее письмо.
 Подписано и поручено ветру,
Адгокин Йен Ировог, дипломированный менестрель, автор баллад «Дракон улетит на запад» (по мотивам) и «Операция Спасение Менестреля» (по личным воспоминаниям)


Аннотация

От лица Часовщика, мастера точного времени и неточных чувств. Составлено при участии Двойняка (обе половины) и Клирика (перо его собственное)

Ход времени в городе, где оно давно не уверено, стоит ли ему идти

Часовщик, как известно, не любит словесной воды. Вода ржавит механизм. Но когда Двойняк принёс мне книгу «Янета и Заэль: История в письмах» и сказал (оба сразу, как всегда, с небольшим эхом), что её надо прочесть, я отложил лупу и прочёл.
 Первым делом скажу о самом важном. В городе, где вечно стоит ноябрь, время не течёт, а зависло в пружине и ждёт. Я чиню часы в Слёзенгарде столько лет, что перестал удивляться стрелкам, застывшим на одном и том же часу. Но на этих страницах время всё-таки идёт. Тихо, от письма к письму, с каждым свитком, который приносит мокрый ворон. Так ход и должен чувствоваться: не по бою, а по тому, что после каждого удара что-то уже стало иначе.
 Теперь по существу. Есть замок, который зовут замком Если. Есть принцесса, которой ничего не разрешено, потому что её слишком любят. Есть мастерица, которой разрешено всё, но которая слишком устала. Между ними верста тумана, полсотни ступеней потайной лестницы и переписка, что держится на честном слове. Устроено это надёжнее любого механизма, что мне приходилось собирать: ни лишней детали, ни люфта, ни фальшивой пружины сюжета.
 Примечание на полях, рукой Клирика: «Мастер хочет сказать, что книга ему понравилась. Он всегда так говорит, когда работа не скрипит».
 Вторая заметка, тоже от меня. Мне довелось видеть обложку, которую изготовили мои Двойняки. Вокруг города в шестерёнчатом кольце золотятся зубья, и, признаюсь, зацепление там посчитано не идеально. Одна шестерня не входит в другую. Но по размышлении я решил её не поправлять. В этой книге всё, что не входит в зацепление сразу, в конце концов находит своё место, и обложка честно предупреждает об этом читателя.
 Двойняк (левый): «Мы старались».
 Двойняк (правый): «Мы очень старались».
 Наконец, третье. Я не сентиментален, но в этих письмах есть места, от которых у часовщика замирает балансир. Где злость бывает рабочей, с занозами и запахом опилок. Где принцесса впервые завидует не покою, а усталости. Где отец, стоя на пороге, произносит единственную человеческую фразу за всю книгу, и после неё замок перестаёт быть замком.
Читать рекомендую вечером, не торопясь и по одному письму за раз, как заводят пружину. Перекрутите, и сломается. Недокрутите, и не пойдёт. А потом положите книгу у изголовья, на виду, как оставила своё письмо Заэль. Хорошие вещи не прячут.
 Подпись, скреплённая шестерёнкой:
Часовщик, мастер часовой мастерской «Ровно в срок» (при Слёзенгардской ратуше, вход со двора)
Приписка Клирика, мелко, наспех, как принято в этой книге: «Мастер просил не пересказывать этот текст ищейкам. Это не для замка».


Аннотация

От лица Клирика, переписчика в медной рясе, с гладким лицом и гусиным пером. Пишется медленно, потому что каждое слово взвешивается дважды

О письмах, которые невозможно предугадать

Я подбираю слова. Такова моя природа и моё ремесло. Мастер Часовщик говорит, что я «продолжаю фразы», и в его устах это звучит как комплимент, хотя я не всегда уверен. Когда мне дают первую строку, я обычно знаю, куда она пойдёт. Замок, король, дочь, окно, ворон: слова стоят в очереди, как прихожане в воскресенье, и каждое знает своё место.

«Янета и Заэль: История в письмах» этого порядка не признаёт.

Начну с того, в чём я был уверен и ошибся. Прочитав, что король всё время говорит «если», я решил, что знаю, чем закончится. Король окажется тираном, дочь бунтаркой, ворон посланцем судьбы. Я, если позволите, даже приготовил три подходящих эпитета. Все три остались в чернильнице. Потому что король здесь не тиран. Он любит слишком сильно, и любовь его затвердела, как известь между камнями. Это разные вещи, а слов для этой разницы у меня заготовлено куда меньше, чем нужно. Автору же их хватило.
 Далее: письма. Я знаком с этим жанром лучше многих, ибо переписал их сотни. Обычно в письме сообщают новости, просят денег или объясняются в любви. Здесь же двое просто говорят друг с другом, и один голос резок, усталый, практичный, с занозами в ладонях, а другой тих, внимателен и заперт в башне. Между ними ворон, туман и целая мануфактура, где напарники бегают курить, а досмотрщики ходят королями. Самое удивительное, что жалобы Янеты на плаки, пилы и отмену разрядов оказываются самым личным местом в книге. Так иногда бывает: о главном лучше всего рассказывают, говоря о чём-то другом.
 Примечание на полях, мелко: Мастер Часовщик заметил бы здесь, что я слишком много говорю о своих ощущениях. Но я не жалуюсь. Я фиксирую.
 Отдельно замечу о работе со словом. Я знаю толк в лексике и могу оценить, как здесь придуманы названия: Невод, Тытуп, Шотовижут, Плаксомат. Ни одного заимствования, только русские корни, и всё же каждое звучит так, словно существовало всегда. Мне, признаться, даже завидно. В моём словаре такое слово пришлось бы искать, а в этой книге оно просто появляется, как ворон на подоконнике.
 И последнее. Мне, переписчику, известно, что слова живут только пока их кто-нибудь помнит. Именно поэтому меня тронуло, что героини записывают друг другу всё: обиды, рецепты компота, расписание стражи, мерку для капюшона. Записывают так, словно догадываются, что ничто не вечно, и хотят успеть сохранить хоть что-то. Не буду говорить, почему это важно для сюжета. Скажу лишь, что перо моё на этой странице остановилось, и чернила, как выяснилось, капнули без моего участия.
 Читайте медленно. Возвращайтесь к отдельным строчкам, как это делает Заэль. И если кто-нибудь спросит, отчего вы так долго сидите над одним письмом, ответьте, что подбираете следующее слово. Оно найдётся, но, скорее всего, не то, которого вы ждали.
 Скреплено чернильной кляксой, поставленной нечаянно:
Клирик, переписчик и продолжатель фраз при мастерской «Ровно в срок» (в свободное от переписывания время читаю то, что не положено)
Приписка Двойняка (левого): «Он весь вечер промолчал».
Приписка Двойняка (правого): «Зато написал вот это».