Александр Матвеевич

(Казачья историческая баллада.)
(Александр Матвеевич Греков, 1839–1917 — донской казак станицы Луганской, генерал от кавалерии, правнук героя Наполеоновских войн П. М. Грекова 8-го. Служил в лейб-гвардии Казачьем и Сводно-казачьем полках. С 1893 года — помощник, затем старший помощник войскового наказного атамана по гражданской части. Руководил строительством памятника Ермаку и войскового собора в Новочеркасске. После отставки (1910) возглавлял комиссию Донского музея. Умер в Новочеркасске 20 февраля 1917 года — за неделю до отречения императора.)
(Темп: 72 BPM. Тональность: Em.)

Аккорды: Em | C | G | D — куплет; Em | C | G | B7 — припев.

Куплет 1
Дед воевал под знамёнами Суворова.
Отец — казак Луганской. Как и все.
А он с артиллерией связал судьбу.
Хотя душа — казачья. Не пешая.

Училище. Академия. Петербург.
Погоны лейб-гвардии. Парадный блеск.
А где-то дома, на Дону, отец писал:
«Когда ж вернёшься, Шурка? Дела-то есть».

Припев
А он не скакал в атаку с шашкой.
Не брал городов под картечь и дым.
Он строил. Он писал. Он правил бумагой.
И может, потому и выжил — что был другим.

Куплет 2
Войсковой есаул при атамане Черткове.
Потом — комитеты. Петербург. Законы.
Он вписывал в параграфы казачью волю.
Пытался упорядочить то, что веками — вольно.

По натуре казак не любит бумагу.
Казак любит коня, донскую степь и волю.
Но кто-то же должен был думать про оклад.
Про повинность. Про землю. Про школьную долю.

Припев
А он не скакал в атаку с шашкой.
Не брал городов под картечь и дым.
Он строил. Он писал. Он правил бумагой.
И может, потому и выжил — что был другим.

Куплет 3
Ермак стоял в Новочеркасске — незавершён.
Комиссия топталась. Сметы не сходились.
А Греков взял — и довёл до конца.
Чугунный атаман на каменной твердыне.

Потом — собор. Десять лет. Камень к камню.
Пять атаманов сменилось — он держал.
Ему говорили: «Зачем вам, Александр Матвеич?»
А он: «Затем, что Дону нужен храм».

Припев
А он не скакал в атаку с шашкой.
Не брал городов под картечь и дым.
Он строил. Он писал. Он правил бумагой.
И может, потому и выжил — что был другим.

Куплет 4
В десятом вышел в отставку — генерал от кавалерии.
Чин — как венец. А он пошёл в музей.
Складывал старые карты, донские грамоты.
Фотографии. Письма. Реликвии казачьих полей.

«Казак» — так подписывался в статьях.
Как будто псевдоним был его правдой.
Он собирал то, что ещё не стало пылью.
Пока не стало поздно. Пока не стало — жалко.

Куплет 5
А в феврале семнадцатого — тихо.
Лёг и не встал. Новочеркасск. Зима.
Ещё был царь. Ещё был Дон. Ещё не рушилось.
Через неделю — всё рухнет.

А он не дожил. Ну и славно. Ну и ладно.
Так, наверно, лучше:
Не видеть, как ломают твой собор.
Как плавят Ермака. Как жгут архивы.
Как рушат то, что ты строил — с любовью.

Мария — жена, француженка — стояла у кровати.
Смотрела в окно на донскую зиму.
А за окном — степь. И где-то в той степи
Казаки, которые не знали, что будет потом.

Он из тех, про кого не поют баллад.
Не рубил. Не валил. Не брал в штыки.
Но без таких, как он — не было бы собора. Не было бы памятника. Не было бы музея.
И когда всё это потом рушили — его уже не было.
Может, это и есть милость.