Николай Семёныч

(Казачья историческая баллада.)
(Николай Семёнович Анисимов, 1877–1931 — генерал-майор, участник Русско-японской и Первой мировой войн, в Гражданскую — в Белом движении. После эмиграции вернулся в СССР. Арестован по делу «Казачий блок», расстрелян в 1931 году. Реабилитирован в 1989 году.)
(Темп: 70 BPM. Тональность: Em.)

Аккорды: Em | C | G | D — куплет; Em | C | G | B7 — припев.

Куплет 1
Степь да пыль. Телеграфные столбы.
Оренбургский край, где ветры говорят.
Он с детства знал: казачья доля — не покой.
А служба. Устав. И приказ — любой ценой.
Юнкерский погон. Первый бой. Первый шрам.
Ляоян и Шахэ — всё не по учебникам.
А дома письма: «Ты береги себя».
Да только война не слушает ничьих «нельзя».

Припев
Николай Семёныч, скажи, что ты видел?
Как рушился мир. Как менялись законы.
От Ляояна до московских улиц.
От полков и знамён — до тишины.
До — расстрела.

Куплет 2
В семнадцатом — телеграммы, комитеты.
Казачьи круги. Споры до хрипоты.
Он верил: войско удержит этот край.
Но время ломало даже самые верные мосты.
Ставка. Омск. Колчак. Потом — Дальний Восток.
Эшелоны. Порты. Чужие берега.
А в кармане — крест. Да письмо. Да листок.
Где выцвели строки: «Ждём тебя всегда».

Припев
Николай Семёныч, скажи, что ты видел?
Как рушился мир. Как менялись законы.
От Ляояна до московских улиц.
От полков и знамён — до тишины.
До — расстрела.

Куплет 3
Харбин. Эмигрантские дворы. Тишина.
И чувство, что прошлое стало чужим.
Потом — решение. Шаг через черту.
Обратно. Где всё чужое. Но всё же своё.
Москва. Парк. Лесной склад. Простая работа.
Будто можно спрятать войну за будничным днём.
Но тени прошлого шли по пятам.
И каждый стук в дверь отзывался в нём.

Бридж
Не герой из легенды. Не бронзовый лик.
А человек, что пытался удержать этот миг.
Между присягой и правдой. Между долгом и болью.
Между «было» и «больше не будет» — с той же самой долей.

Припев
Николай Семёныч, скажи, что ты видел?
Как рушился мир. Как менялись законы.
От Ляояна до московских улиц.
От полков и знамён — до тишины.
До — расстрела.

Куплет 4
А письма не шли. И не ждали уже.
Время стирало имена. Как следы на песке.
Он смотрел на небо и шептал: «Прости».
Будто просил у степи прощенья за все шаги.
И когда за ним пришли — он не спорил, не кричал.
Просто застегнул шинель, как будто на парад.
Степь молчала. Москва молчала.
Только ветер шептал: «Это всё — его путь».