Вериги одинокого художника

Я не выбирал этот путь. Он выбрал меня — так же, как выбирает река русло, не спрашивая у воды, хочет ли она течь именно здесь. Я не просыпался однажды утром с мыслью: «стану писать». Слова пришли сами, как приходит боль — без стука, без приглашения, без права на отказ.
Я вырос среди огней и опилок манежа. Мне казалось, что жизнь — это игра, где всё подчинено ритму, где падение всегда рассчитано, а риск — лишь часть номера. Но жизнь оказалась не цирком. В ней не было страховки, и падения не всегда заканчивались аплодисментами. Война вошла в меня, как входит зима в плохо утеплённый дом: не сразу, но неизбежно, и остаётся в стенах навсегда.
Ваш покорный слуга стал писать не потому, что ему есть что сказать миру. А потому, что молчание стало невыносимым. Я писал, чтобы вынуть из груди то, что не вынималось иначе — ни алкоголем, ни работой, ни сном. Я писал, как дышат через силу: не от избытка воздуха, а от нехватки. Каждое стихотворение — это не жест красоты. Это выдох. Иногда — хрип.
Одинокий художник знает про себя всё, что мог бы сказать строгий критик. Знает, что ритм его спотыкается, как солдат на протезе. Что рифма порой хромает, что образы громоздятся друг на друга, как мешки с песком в плохо сложенном окопе. Знает, что публицистика его пряма до грубости, а философия — до наивности. Он не прячется от этого. Он не претендует на стройность. Стройность — удел тех, кто не был сломан. А я был. И пишет так, как пишется — осколками, обломками, кусками пережитого.
Но в этой неровности есть своя правда. Не та правда, что в учебниках поэтики, а та, что в окопной грязи и в детском смехе. Мои тексты — не дворец, а дом, построенный из того, что было под рукой. Он стоит. В нём тепло. В нём живут мои дети. Этого достаточно.
Здесь читатель найдёт многое — и, возможно, не сразу разберётся в этом разнообразии. Военная лирика, обнажённая и беспощадная, без парадного глянца и штабного лоска. Философские притчи о пути воина, о судьбе и выборе, где древние архетипы переплетаются с личным опытом. Любовная лирика — искренняя, порой неуклюжая, но всегда подлинная. Сказки и басни для детей — наивные, добрые, написанные отцом для сына и дочери. Мистика и эзотерика, где реальность истончается и сквозь неё проступает иное. И, наконец, исповедальная проза — прямая, эмоциональная, без литературных прикрас. Всё это — разные грани одного пути: от неоромантизма и экзистенциализма до «окопной прозы» в стихах, от высокой философии до простодушной дидактики.
Одинокий художник учился у тех, кто умел превращать боль в свет. Не для того, чтобы стать похожим на них — это было бы самонадеянно и глупо. А для того, чтобы понять: молчание не лечит. Лечит слово, сказанное вовремя и вовремя услышанное. Я читал их ночами, когда не спалось, и находил в их строках то, чего не находил в себе — терпение. Терпение к собственной несовершенности. Терпение к жизни, которая не обязана быть красивой, чтобы быть настоящей. Гумилёв с его культом воина и пути. Твардовский с его окопной правдой и горькой иронией. Бродский с его ледяной экзистенцией. Аронзон с его философской заумью. Они не были моими учителями в прямом смысле — но они были теми, на кого я ровнялся, кому молча кивал в темноте, как кивают старшим по званию.
Ваш покорный слуга понял простую вещь, которую, наверное, должен был понять раньше: писать — это не право, а обязанность. Не перед литературой — перед собой. Перед теми, кто не смог написать, но чья жизнь просит быть рассказной. Штабной писарь ведёт учёт потерь. Я веду учёт смыслов. Это моя форма службы — уже не в строю, но всё ещё на передовой, только теперь — на передовой памяти.
И всё же, что бы я ни писал, что бы ни пытался выразить в словах, я всегда возвращаюсь к одной мысли — о семье. О жене, которая ждала и верила, о сыне Давиде и дочери Лейле, чей смех для меня — единственная настоящая награда, единственное оправдание всего пережитого. Я пишу о войне, но думаю о них. Я говорю о потерях, но меряю их расстоянием до родного дома. Всё, что я делаю, я делаю ради них и благодаря им. Они — мой тыл, моя передовая, мой смысл.
И ещё одно, о чём одинокий художник не может молчать. Война украла у меня время. Годы, которые я мог бы провести с женой — провёл в окопах. Дни, когда мои дети делали первые шаги, учились говорить, смеялись над первой шуткой — я знаю только по рассказам. Это не горечь упрёка. Это тихая, постоянная боль, которая не уходит. Время — единственное, что нельзя вернуть, нельзя наверстать, нельзя переписать заново. И потому каждая минута с семьёй — не просто радость, а роскошь, которую я научился ценить по-настоящему, ценой долгой разлуки. Потерянное время — это то, что я не могу вылечить, но могу хотя бы назвать. И, называя, хотя бы отчасти — отпустить.
Я не знаю, хорошо ли то, что я делаю. Знаю только, что иначе не могу. И что, пока пишу, во мне что-то не умирает окончательно. Это немного. Но это всё, что у меня есть.
Ко всем, кто случайно или намеренно открыл эти страницы. Ко всем, кто искал в них утешения или ответа, кто читал с интересом или с раздражением, кто узнавал себя или не узнавал никого. К тем, кто пришёл за стихами о войне, и к тем, кто искал сказку для ребёнка. К тем, кто хочет философии, и к тем, кто просто устал молчать.
Я не прошу вас любить мои стихи. Я не прошу вас находить в них то, чего в них нет. Я прошу только одного: не отворачивайтесь от своей собственной боли. Не думайте, что она делает вас слабее. Она делает вас глубже. Пишите ли вы, поёте ли, растите ли детей или просто идёте сквозь день — вы уже творите. Свою жизнь. Свою правду. Своё, пусть неровное, но живое слово.
И если однажды вам покажется, что голос ваш слишком тих, что рифмы ваши слишком просты, что путь ваш слишком крив — вспомните: дорогу осилит идущий. Не тот, кто идёт красиво. А тот, кто просто не останавливается.
Света вам. И терпения. И того самого слова, которое однажды скажет за вас то, что вы так долго не могли произнести.