Детство мое, постой

.
Глава: Детство моё, постой…

Мои мечты о школе были сказочно красивые. Но, так как я родилась в ноябре, в школу меня взяли с восьми лет.

В 1965 году я пошла в первый класс — в школу, которая находилась в поселке ГРЭС. Уже в шесть лет я прекрасно читала, считала, знала множество стихов наизусть. Соседям Леониду и Людмиле — огромное спасибо. Они были старшеклассниками, жили в соседних домах и приходили играть со мной в школу. Как я сейчас понимаю, Лёня был влюблён в красивую, стройную Людочку. Он смотрел на неё с безграничным обожанием. А я была прилежной ученицей, которая ловила каждое слово своих учителей.

Наш дом находился рядом с ГРЭС, возле которой было любимейшее место купания севастопольцев — Горячка. И зимой, и летом лилась из труб Горячки под давлением горячая вода в море. Этакий советский аквапарк. Но в 1965 году мы и слова такого не знали — аквапарк.

А когда меня спрашивали:

— Мила, а где ты живёшь?

Я с гордостью отвечала:

— Я живу возле Горячки.

Ми;лой меня начала называть мама в раннем детстве — от Людмилы, сокращённо Мила. А дедушка с бабушкой и люди добрые подхватили. Лет до двенадцати я была Милой. Потом взбунтовалась из-за рифмы «Милочка — дырочка» в дразнилке, которой малолетний брат наградил меня от «щирого» сердца.

Мне в первом классе очень повезло с первой учительницей — Марией Филипповной. Она была добрейшей души человеком. Я училась на отлично. Писала ручкой с пером, которое макала в чернильницу, каллиграфически красиво. Я обожала писать красиво. Моя любимая внучка Светочка с первого класса до пятого по своему собственному желанию пишет чернильной ручкой — и я этому несказанно рада.

Чтобы кто ни говорил, но советская школа была лучшей в мире. Смотрю на фотографии советских школьниц — и от умиления слёзы на глаза наворачиваются. Школьная форма, никакой косметики, бантики, фартучки и глаза, излучающие свет.

Жили мы бедно. Мама работала на двух, а то и на трёх работах, чтобы дети были одеты, обуты не хуже других. Бывало, и тюрю ели, и бутылки на пляже собирали.

Собирать бутылки придумала бабушка Лиза. Это была наша тайна. Мы ходили на Горячку играть в поиски сокровищ. Помню, с какой гордостью мы с братом наперегонки бежали к бабушке Лизе, неся найденные бутылки. Это была весёлая игра — бегать по берегу и искать пустые бутылки.

Игра эта длилась года два, пока мама не узнала. Мама плакала и говорила бабушке Лизе — своей крёстной, не имеющей своих детей:

— Крестная, за что Вы так с моими детьми? Мы не нищие…

После этого игра в поиск сокровищ прекратилась. Но мне ещё долго, увидев пустую бутылку, хотелось её достать и с гордостью отнести бабушке.

Я много лет просила у мамы родить мне братика. Но когда он появился на свет, жизнь моя из любимой единственной дочери превратилась в жизнь няньки — человека взрослого и ответственного. И это несмотря на то, что я была старше брата на шесть лет.

Кричать на братика нельзя было. Наказывать или отказывать в чём-то — категорически нельзя. С рождения братик как начал орать, чего-то требуя, так и не закрывает рот до сих пор.

Везде меня заставляли брать маленького брата с собой. Меня принимают в пионеры на военном корабле — братик стоит у пушки в фуражке, какую носил Ленин, и ворует у меня праздник.

Я ещё до рождения братика стала бояться скандалов. Когда папа приходил пьяный или его выгоняли в очередной раз с работы, мама плакала, но высказывала отцу всё, что думает. Дело заканчивалось скандалом. А я любила и папу, и маму — и сердце моё разрывалось от боли.

Помню, приходил учить папу семью любить и жену не обижать дедушка Платон. Это был единственный раз, когда он взял папу за шкирку и отправил за калитку пинком под зад. За папой с горки полетели вещи… Мама побежала папе обрабатывать нос, которым он вечно пахал землю по пьяни, и закричала своему отцу, чтобы не вмешивался в семью — она любит мужа…

Дедушка плюнул, сказал бабушке Фене:

— Феклуша, ноги нашей здесь не будет. Пока моя дочь живёт с этим свистуном и бездельником, я запрещаю ей помогать.

Они ушли. Мама жалела папу. Потом они снова ругались.

Ничего не изменилось, кроме того, что бабушка Феня стала прибегать к нам тайно — из Инкермана в ГРЭС, неся пакетики с клубникой, персиками, кусочком мяса или баночками солений. Именно тогда я стала панически бояться скандалов. Я готова была всё отдать, чтобы в доме не ругались и все были мирно.

Брат подрастал и всё время шантажировал меня тем, что мама придёт — и он расскажет, как я плохо к нему относилась. И рассказывал Павлик Морозов малолетний. И ругали меня за то, что маме тяжело, папа пьёт и гуляет, а я не могу элементарную помощь оказать маме и присмотреть за братиком, которого так просила родить. Ради мира в доме я просила прощения за то, чего не совершала. Я безгранично любила и жалела мамочку: худую, измученную, нервную и родную.

Всё изменилось, когда на маму обратила внимание прекрасная женщина — председатель Балаклавского районного Совета депутатов Нина Фёдоровна Селиванова. Она пожелала маму и нас с братом, и бабушку Лизу, и маминых родителей, которые были уважаемыми людьми в поселке.

Предложение стать управляющей домами в Инкермане — по-советскому это называлось домоуправом ДУ-14 — кардинально изменило нашу жизнь. Мама стала получать хорошую зарплату. Работала она не покладая рук, чтобы не дай Бог не было к нейлон претензий.

Через некоторое время у нас в доме появился холодильник «Донбасс». А потом телевизор небольшой, на который надевалось увеличительное стекло. Мама стала набирать вес — и в прямом, и в переносном смысле.

После того как папа попытался поднять на маму руку в пьяном угаре, а мама схватила его за уши и оторвала от земли, он плакал, обняв холодильник, и причитал:

— Никто меня не любит. Все меня обижают… Уши мои, уши…

По белой двери холодильника стекали капельки крови из носа, который вечно выходил из строя после каждой пьянки отца. Он плакал, а мне его было нестерпимо жалко. Он же был моим любимым папочкой, который, будучи пьяным, любил играть со мной и с братом в игры и катал нас на спине.

Мы стали с каждым годом подниматься по лестнице жизни всё выше и выше. Маме дали трёхкомнатную квартиру в Инкермане. Мы переехали всей семьёй. Маму все уважали в Инкермане, считали прекрасным домоуправом и Человеком.

Папу мама устроила работать газовщиком и строго следила, чтобы не дай Бог не напился. Но он умудрялся это сделать. Приходили люди домой, а когда появился телефон — звонили и говорили:

— Клавдия Платоновна, там возле гольдерной Ваш Боря пьяный спит.

Маме было стыдно. Всем было стыдно. А мне было папу жалко. Бабушка Феня говорила мне, что алкоголики — больные люди. У них внутри Лярвы живут и ими управляют. Я верила бабушке и жалела папу.

Обидно было в школе слышать, как дети хвалятся своими отцами. У моей школьной подружки Людмилы Сулимы папа был Герой войны и учитель труда. У второй подружки, живущей в моём доме, папа и мама жили душа в душу. А мой папа — некогда красавец, душа компании, играющий на многих музыкальных инструментах, сочиняющий стихи — снова до дому не дошёл.

Мама перестала бояться того, что отец поднимет на неё руку. У мамы появилось много новых друзей, она стала лучшим домоуправом Балаклавского района. А папа продолжал падать всё ниже.

В один ужасный вечер папа не смог сдержать негатива и скатился за нож. Мама стояла к отцу спиной и не видела оружия в его руках. Как в немом кино, мы наблюдали, как бабушка Лиза бросается спасать свою крестницу Клавдию — нашу любимую мамочку — и хватается руками за нож, спасая маму от смерти.

Папу арестовали. Протрезвев, он плакал. Но мама была непреклонна: наказывайте, а я подаю на развод. Папу осудили чисто символически, думаю, по просьбе мамы. Папа с зоны писал маме много длинных стихов.

Мама не только развелась с отцом, но и приказала нам с братом отказаться от фамилии отца. Мама всегда была такая. Она считала, что существует одно единственное правильное мнение — и оно её.

Мы с братом, помню, написали заявления о смене фамилии — с фамилии папы на фамилию мамы. Так я в пятнадцать лет из Фальковской превратилась в Бельскую.

Правду говорят, что беда не приходит одна. Скоропостижно скончался отец мамы — мой любимый дедушка Платон. Лёг спать и не проснулся. Это была для меня первая потеря самого дорогого мне человека. Я лежала и всю ночь плакала, вспоминая, как я любила ходить к дедушке с ночёвкой. Как он учил всех внуков лепить сибирские пельмени, рецепт которых привёз из Сибири его отец Стефан — сын ссыльного поляка Яна Бельского. Как мы с дедушкой играли в дурака или в лото всей семьёй. Как ездили незадолго до его смерти к старшему брату деда — Дмитрию Бельскому в Магнитогорск на поезде.

Бабушка Феня почернела от горя. Почти пятьдесят лет она прожила со своим любимым Платошей. До сих пор помню, как дедушка называл бабушку Феклушей. Говорил перед выходными, делая пельмени:

— Феклушенька, а не сходишь ли ты в магазин за мерзавчиком?

— Конечно схожу, Платоша.

И бабушка, стройная, рыжеволосая, неслась в магазин за маленькой. Дед варил пельмени. Наливал полстопочки. Выпивал. Откусывал краюшек от большого пельменя — и в ложку стекал вкусный пельменный сок.

— Хорошие пельмени, — говорил дедушка. — Сочные.

После того как три раза по полстопочки было выпито, дедушка обращался к сидящим за столом:

— Кто ближе к мысничку сидит, поставьте мерзавчик в шкафчик.

И мы с двоюродным братом Игорем неслись наперегонки к дедушке.

— Мила, поставь ты…

И никто не спорил. Дедушка был непререкаемым авторитетом. И теперь его не стало…

Я ночевала у бабушки. Дом стоял возле железнодорожных путей. «Тук-тук-тук-тук» — стучали колёса поезда по рельсам, сбавлял ход перед Цыганским тоннелем. Дедушка лежал в гробу. Бабушка меняла баночки с марганцовкой. Она не рыдала в голос, не выла по-волчьи. Она гладила руки деда. И смотрела на него с такой Любовью, что у меня слёзы лились из глаз непрерывным потоком. Но всё было степенно, без криков, падений в обморок и громких оплакиваний.

Так любил жить Платон Степанович Бельский — героический машинист паровоза, эвакуировавший во время войны тысячи советских людей в тыл. Так любил жить Платон Степанович Бельский — отец двоих сыновей и дочери, которые защищали Родину от немецких захватчиков, жизни не жалея (старший сын — разведчик — погиб под Херсоном и покоится в братской могиле). Так степенно любил жить дедушка четырёх внуков, которые уважали, любили его и почитали как старшего представителя рода.

У бабушки Фени было больное сердце, но она держалась. Она должна была проводить любимого мужа так, как они жили почти пять десятков лет: достойно, степенно, благородно. Бабушка Феня шла за гробом любимого мужа, не горбясь. Когда бабушка Лиза стала рыдать в голос, бабушка Феня сказала глухим, непохожим на её голосом:

— Платоша не велел плакать. Он приказал, чтобы всегда на его могиле звучали его любимые песни. Сделаем как он хотел.

И опять замолчала.

Мама оплакивала своего отца тихо, едва слышны были её всхлипывания. Мы проводили Платона Степановича так, как он хотел. А вот что делать потом — никто не знал.

Бабушка одела чёрный платок и больше его не снимала. Бабушка жить не хотела — это было видно невооружённым глазом. Но бабушка Феня в Бога веровала и всем всегда говорила: «Мёртвое — мёртвым. А живое — живым». Но все видели, как ей стало невыносимо больно жить. Было страшно оставлять её одну в доме — и мама приняла решение забрать свою маму к нам жить.

С тех пор с нами стало жить две бабушки: мамина мама — бабушка Фёкла и сестра маминой мамы, крёстная мамы — бабушка Лиза. Они обе скорбели по любимому человеку, ушедшему в Мир иной, и не переставали его любить.

В первую ночь, когда я легла спать в нашем доме с бабушкой Феней, я услышала громкий стук двери. Дверь захлопнулась. Это ушло Детство.

Мне хотелось крикнуть: «Детство моё, постой, не уходи…» Но я поняла, что уже ничего вернуть нельзя. Ни дедушку, ни детство. Они ушли, чтобы навсегда остаться жить в моей памяти…


На фото:
Папа,я,мама, брат ,бабушка Феня после похорон дедушки Платона