На Никитском

Условия задачи таковы:
тьмы темных сил превозмогает немощь.
Какая б нечисть с берегов Невы
ни утекла в Неглинку, это мелочь
в расчетах Вечности, являющей себя
в том, что грядет за бездною могилы.
Ликуя, примем. Или же — скорбя…
Но следует вернуться к темным силам.
Итак, о них. Пускай вельможный Нос
гуляет по Никитской, трется в свите,
на Пасху ходит в храм и на поднос
швыряет мзду; пускай его носитель,
оставшись с носом (тут и нам поклон),
пьет выморозки, борется со сплином
и вяло проживает пенсион,
подаренный ему кавказским чином;
пусть нищий дух в безумии своем
упорно добивается шинели
и в переписке с тайным королем
архив пустых прожектов перебелит;
пусть черный глаз дурного старика
с портрета ловит всякое движенье;
пускай под мостовой гниет река —
все искупает жертва всесожженья.
Слеза умильная пьянит сильней вина,
молитва холодит сухие губы…
Но тяжела днепровская волна,
и Вия смех грохочет эхом в трубах.
А морок питерский кривляется в огне,
тревожа прах новейшего завета.
Нет истины в отмоленной вине.
И ночь глуха. И Стикс впадает в Лету.