Я вечный Путь...

(По мотивам рассказа «Исповедь монаха»
Автор: Кирилл Загоруйко
Свидетельство о публикации:
Izba-2026-4442314)

«Свеча на дубовом столе догорала,
роняя тяжёлые капли воска,
похожие на слёзы…»
               (Кирилл Загоруйко)

Часть 1.
Огонь трепетал, словно в приступе дрожи,
И тени метались по пыльной резьбе.
Мир замер, на вечность и тайну похожий,
Подвластный лишь пламени и тишине.
Дубовая плоскость, в морщинках столетий,
Вбирала тепло, словно мудрый старик.
А пламя шептало о зимах и летах,
Сжимая свой век в золотой, краткий миг.
И капли слезинки, горячие, вязкие,
Скользили и стыли, теряя свой пыл,
Печатью ложась на забытые сказки,
Что старый тот стол  в своём сердце хранил…
Ты просишь итога, дитя моё, слушай,
Пока не погасла свеча на столе.
За шестьдесят лет я не спас свою душу,
Но кое-что понял об этой земле.
Я был молодым, как трава в полнолунье,
И верил, что святость – безжалостный бой.
Что плоть – это враг, что молитвы-кольчуги
Спасут от соблазнов, от скверны земной,
(От жалкой и смертной природы людской).
Я выжечь хотел в себе всё, что дышало,
Всё, что пылало, любило, звало.
Я плоть свою бил, изнурял и терзал,
Чтоб Божье взошло сквозь телесное зло.
Мне виделся Бог в иступлённом экстазе,
В знаменьях грозы, в сотрясенье основ.
Я мнил себя воином в праведном раже,
Готовым сражаться до скончания снов.
И что я нашел  в этой битве суровой?
Не свет благодати, не ангельский хор.
Я вырастил змея под маской Христовой –
Святую гордыню! Смертельный узор!
Она на душе моей выткала тонко,
Мол, вот он – избранник, вот Божий аскет.
А мир за стеною, беспомощно-звонкий,
Терялся во мраке тщеславных побед.
Прошли декабри, отшумели все вёсны.
Скрипели колени, слабели глаза.
Однажды, согбенный[1], больной, и беззлобный,
Я к брату вошел, а в очах – бирюза
Небес отражалась, но полных страдания
Он молча лежал, не просил, не роптал.
Но жажда, великая мука дыхания,
В иссохших губах его трепет дрожал.
Без мысли о Боге, о славе, о мзде я
Принёс ему в чаше прохладной воды.
Дрожащей рукою, помочь не успев я,
Смотрел, как ломались все прежние льды.
Он пил, и в ладони его истощённой,
Что чашу мою обхватила едва,
Я вдруг ощутил, как любовью пронзённый,
Сам Бог прикасается, Тихо… Едва…
Не в громе небесном, не в ангельских трубах,
Не в буре, что рушит земные венцы.
А в тихом «спасибо», сорвавшемся с губ,
И в хрупком движении смертной руки.
В той самой дрожащей, последней надежде,
Что воду тебе, а не яд поднесут.
Вот там Он – живой, сострадающий, нежный.
Не царь в небесах, а вблизи, прямо тут.
Итог моих дней? Он так горек и светел.
Я воинство бросил, оставил свой бой.
Я просто стараюсь на этой планете
Быть каплей воды для другого благой..
Свеча догорала. Рассвет за оконцем…
Не в громе ищи Его, сын мой, поверь.
А в той руке слабой, что тянется к солнцу,
Подав тебе чашу… Открыв тебе дверь…
 
Часть 2.
Монах тяжело вздохнул. И вздох был стар,
Как камень, мхом поросший у ручья.
В нём пел не скорби ледяной отвар,
А тихий свет земного бытия.
«Не в подвигах, – он начал говорить, –
Где «я» звучит натянутой струной,
Господь желает нашу душу зрить,
Гордящуюся не мнимой чистотой.
Он ищет сердце. Не твердыню стен,
Которую до смерти сторожить,
А сад, что жаждет добрых перемен,
Чтоб для другого семена взрастить.
Я жизнь потратил, силясь «лучше» стать,
Свои пороки выжигая прочь.
Лишь в старости сумел я осознать –
Он любит так, как мать рожает дочь:
Меня, согбенным, сломанным, больным.
Сомнением пронзённым, как стрелой.
Он ждёт не совершенным, не иным,
Он любит просто, что я есть, живой.
Не в бдениях ночных, не в толще книг
Пришла ко мне негромкая она –
Та мудрость, что в один случайный миг
Открылась в ощущении дна.
Я понял нищету своей души,
И в этой боли отыскался свет.
И тайну главную я в той тиши
Услышал, проживя десятки лет.
Мы – свечи. Наше пламя – для других.
Путь освещая, мы сгораем в прах.
Но нет трагедии в потерях сих,
Несчастья нет в истаявших свечах.
Быть источЁнным, отданным сполна,
Излитым в мир до капельки последней –
Лишь в этом суть и правда есть одна,
Дороже всех заученных обедней.
Я Бога научился узнавать
Не в громе туч, не в славе горних[2] сил,
А в том, как стала кисть руки дрожать
У брата, которому я чашу подносил.
Я встретил Его в мирной тишине,
Когда кричишь, доказывая правость,
Когда чужая боль болит в тебе,
И принимаешь ты чужую слабость.
Ведь что любовь? Не бабочки в груди.
А сила выносить – не переделать.
И видеть свет, что блещет впереди,
И просто быть, и просто верить.
Не в облаках ищи Его, мой сын.
Ищи Его в своей нужде и муке.
Когда падёшь, беспомощен, один –
Благодари протянутые руки.
Глубокие рубцы в твоей душе –
Не брешь, в которую беде врываться,
А двери, где на огненном луче
Сам Свет заходит, исцеляя раны.
И в немощи твоей, простой земной,
Откроется, минуя все  туманы,
Что Бог не наверху. Он здесь, с тобой!
Всё остальное, заблужденье и обманы»…

Часть 3.
Старик замолчал. Фитиль, мигнув, угас,
Оставив дыма сизого полоску.
И мрак обрушился на келью в тот же час, ,
Так зримо, густо, осязаемо и просто.
Но в этой тьме, где гаснет внешний свет,
Дышать вдруг стало легче и свободней.
Слова рождались, тяжести в них нет,
И были голоса глубин подводней.
«Иди, – монах промолвил, тих и строг. –
Не нужно в святость лезть из жалкой кожи.
Будь человеком. В этом видит Бог
Ту святость, что всего ему дороже.
И помни: Бог – не цель в конце пути,
Что ищут, надрываясь и потея.
Он – то, что ты позволишь в дом впустить.
Он там, где ты Его принять сумеешь».
Застыла на губах улыбки тень,
Почти что детская, от всех забот пустая.
И тишина взяла былое в плен.
Уснула жизнь, ручьём степенно протекая.
А я сидел, боясь вздохнуть не в такт,
Чтоб не нарушить этот сон глубокий.
Он не был мёртв. Он заключил свой пакт
С тем океаном, где молчат пророки,
Познав его бездонный, вечный штиль.
И в темноте, не видя даже свода,
Я чуял в старце отблеск и фитиль
Какого-то нездешнего восхода.
«Ты всё ещё со мной, – шепнул старик, –
И ждёшь, наверно, праведных советов,
Молитв, что впишешь в твой потрёпанный дневник,
И свода правил, и святых заветов.
Но жизнь – есть путь и допуск в праведную высь.
Она – спираль. Её витки упрямы.
Мы возвращаемся в ту точку, где клялись
Не повторять своей позорной драмы.
Не бойся возвращений и кругов.
Бойся застыть, – себя отлить из бронзы,
Стать памятником собственных грехов,
Забыв про слёзы, радости и грёзы.
Смотри, – рука дрожащая легла
На подоконник, где сквозь щель струится
Свет от звезды, что в небесах плыла, –
Она горит. Не ждёт, чтоб мир дивился.
Она не просит ночи дать права
Сиять сильней, чем прочие светила.
Мы ж строим пьедесталы из добра,
Чтоб наша добродетель ярче была.
А с высоты… с надменных этих плит
Чужая боль – лишь мелкий блик на луже,
Но Бог – внизу. Он в пыли у копыт,
В слезах того, кто слаб и безоружен.
Он там, где крест несут, теряя дух.
Не наверху…Он посредине круга».
И в этой тьме я вдруг увидел двух –
Себя… и в глубине себя – но друга…
 
Часть 4.
Перебирая бусины из дней,
Что мёртвым грузом пали на колени,
Монах сказал: «Всего в судьбе трудней
Простить себя за свет угасших рвений.
Мы строим в юных снах хрустальный храм,
Где святость – лучезарный свод высокий.
А после жизнь нас учит по слогам
Слагать псалмы из горечи жестокой.
Мы плачем по мечте, где каждый свят,
Где мы – не мы, а чистый отблеск Бога,
Не видя, что из жгучих болей и утрат
И впрямь наверх проложена дорога.
И только боль, срывая грим святош,
Откроет путь к молитве настоящей.
Когда себя ты идеалом не зовёшь,
Ты видишь мир – живой и говорящий.
Ты видишь, как в глазах у палача,
И у блудниц, и у царей надменных,
Дрожит душа, как  слабая свеча, –
Зверёк, что ищет рук обыкновенных».
Он встал, и стол был якорем ему,
Опорой в зыбкой, старческой печали.
Я руку поддержал – шагая в полутьму,
Она как манускрипт, что вечность пролистала.
Сухой пергамент, лёгкий, словно прах,
Но в ней – пружина детской, чистой силы.
И свет души горел в его глазах,
Как будто солнце сквозь туман светило.
«Не в книгах Бог, – он тихо повторил.
– Слова – лишь карты. Путь – совсем иное.
Ты можешь знать, о чём Давид скорбил,
Но не простить презрение чужое.
Ты не прошёл и шага по земле,
Коль догмы чтишь,  но держишь камень в длани[3].
Ведь вера – мужество остаться на крыле,
Когда весь мир твердит тебе о брани.
Быть добрым, зная, сколько в мире зла.
В закате видеть вечного начало,
И в мимолётном проблеске тепла –
Присутствие Того, Кто за штурвалом».
Он замолчал, и тишина в тот миг
Легла на плечи, как освобожденье.
Я был герой своих бесплодных книг,
А он срывал с меня самосожженье.
«Иди же, – голос был как благодать. –
И просто жить, мой друг, себе позволь.
Не подвиг совершать, не мир спасать,
А знать, что ты несёшь свою любовь.
Что ты любим. Что принят целиком.
Достаточно. И большего не надо.
Чтоб свечка, став последним угольком,
Во тьме узнала Свет и нежность взгляда»…

Часть 5.
Из кельи выйдя в стылость синей ночи,
Я воздух пил, где травы пахли сном.
Старик-монах остался в средоточье
Своей тени, но свет горел во мне ином.
Он был живей любой свечи земной,
Что мрак коптит и плавится в тоске.
И мир вокруг не бранной был стеной,
А храмом, что стоит на волоске,
На лёгком вздохе, на молитве той,
Что не в словах, а в тишине и шаге.
Я шёл домой, хоть не было «домой» –
Был путь и камень, вечность на бумаге
(Тех тысяч душ, искавших здесь покой,
И камни помнили их робкую отвагу).
Казалось мне, что вся моя стезя –
Экзамен, где зачтётся каждый жест,
Где строго смотрит выспренний[4] судья,
И нет прощенья и свободных мест.
Но мудрость старца это смертный бой,
Где дух и плоть сражались до конца,
Всё обратила лёгкою игрой,
Неспешным танцем в ритме у Творца.
Я стал пред срубом древнего колодца,
Где ночь пилА иссиня-чёрный мрак.
В воде недвижной, что вот-вот прольётся,
Лежал небесный звёздный зодиак.
Я заглянул в неё – и дрожь по коже:
Лица в той бездне не было – ничуть.
Лишь небо, что в груди моей, о Боже,
Всегда хранило свой бескрайний путь.
Я строил стены, городил темницы,
Не замечая внутренний простор,
И звёздам не давал во мне родится,
Ведя с самим собою вечный спор.
Вдруг из аркады, сгорблен,  напряжён,
Таща поленьев тягостную груду,
Послушник вышел. Был он утруждён,
И шаг его подобен был понуду[5].
Он оступился. Грохот. Звук сухой.
Рассыпались дрова, как чья-то вера.
И тихий вскрик, наполненный тоской,
И в нём знакомая до боли мера
Самосуда, привычной слепоты…
Таким же был и я – всего час кряду.
Так жгут себя последние мосты
К душе, погрязшей в самосуда граде.
Я подошел, окинув двор пустой,
И встал на камни хладные коленом,
Сбирая в тишине его простой,
Ненужный скарб, ставший тяжёлым пленом.
Он замер, глядя – что за господин?
И страх, и боль в его глазах мешались.
«Не извиняйся, – молвил я, – Гляди:
Не должен ты, коль силы сжались.
Ты человек, ты просто так устал.
В этом нет греха. Лишь жизни проза»
Аккуратно, я ему охапку в руки дал,
И на ресницах заблестели слёзы.
В его зрачках, расширенных немых,
Я встретил то «нездешнее» мерцание,
Тот свет из келий сумрачных, святых,
Что есть не подвиг, а просто сострадание.
 Ведь святость – не побег от суеты
И не паренье в горних эмпиреях[6],
А разделить с другим изнеможенье,
Без поучений и без правоты.
(Подставив молча плечи, как ступени,
Чтоб человек поднялся с темноты).
Я выпрямился, оставляя двор.
За мной остался юноша согретый.
И я шагал к воротам, в тот простор,
Где свет и тьма одним теплом согреты…

Часть 6.
За монастырской каменной оградой,
Где каждый вздох был правилом храним,
Ждал мир – одновременно боль и радость,
Когда-то искусителен и мним.
Он был чужим, кипящим и безбожным,
Суетным, шумным, полным горьких слёз.
Но что-то изменилось… осторожно
Я в нём увидел поле алых роз,
Израненное сердце мирозданья,
Что, как и я устало от зимы,
И жаждало простого состраданья,
И света выходящего из тьмы.
Я не смотрел назад, на сумрак кельи,
Где старец мой, похожий на туман,
Уже не ждал ни слов, ни песнопений –
Он –Тишина, что лечит стон и раны,
(И обнимает всё – и крик, и прах,
И трепет робкий на моих губах).
Я сделал шаг. Морозный, свежий воздух
Обжег мне грудь, но пламень не угас –
Тот тихий свет, что ярче самых звёздных
Ночей пылал во мне, зажжённый не на час,
А навсегда. Я Бога не по книгам
Искать отныне был готов в пути,
А в каждом слове, взгляде, плаче, крике,
Во всём, что мне придется обрести.
Я шел к  Нему, не требуя награды,
Сквозь лес и топь, где тропы не видны,
Но знал одно: какие б не преграды –
Он ждёт меня в конце любой тропы.
Мне «лучше» быть отныне нет резона.
 Мне нужно просто быть – живым, прямым,
Как вера, что не ведает закона,
Любить, не ожидая быть – Любим.
И тьма, что раньше душу мне студила,
Казалось, приняла меня в ладонь,
Став колыбелью. Келья выходила
За стены и звала: «Меня не тронь,
Я – продолжение. Без дверей, без крыши,
Вся эта ночь, и ветер, и земля»
И шаг мой отдавался в мире тише,
Чем пульс  реки и ропот ковыля.
Так я дошел до водной глади сонной,
Где серебром качалась луны прядь,
Вижу: на траве прибрежной, скромно
Сидит рыбак, – улов, не дать не взять.
Лицо в морщинах – словно соль веками
Трудилась над иссохшею корой.
Он не рыбачил. Он следил глазами,
За безвозвратно утекающей рекой.
И было столько вечности в той позе,
Что я присел на влажную траву,
Прервал молчание простым вопросом.
Чтобы мыслитель оказался наяву.
– Не клюёт? – слова сорвались сами.
Он повернулся – взгляд его глубок.
В нём не обида спорила с волнами,
А лишь покой, что выстрадать не всяк бы смог.
Спокойствие того, кто перед роком
Не вымолит ни рыбы, ни чудес,
А просто дышит с каждым новым вдохом
Под сенью равнодушных к нам небес…
«Река даёт то, что хочет», – сказал рыбак,
Не поднимая глаз от стылой глади.
«А я прихожу сюда не за рыбой, просто так,
Не выгоды корыстной или славы ради.
Я прихожу напомнить, что всему свой срок,
Что жизнь – река, что вдаль уносит воды
И радость, и печаль – всего один глоток,
Что уплывают прочь сквозь пальцы годы.
Пытаясь удержать – лишь замутишь ручей,
Он станет вязкой топью и трясиной.
А коль позволишь течь ему свободно и живей
То не затянет твою душу липкой тиной».
Я слушал, и в душе моей звенела нить,
Что мир пронзает мудростью безмолвной.
Её так просто, кажется, заметить, уловить,
Когда не ищешь истины верховной.
Ведь истина не требует трибун и громких слов,
Она не ждёт, чтоб преклонили выю[7].
Она лишь шепчет в шелесте прибрежных тростников,
В дыханье ветра, в тишине, вживую.
«Ты держишь путь куда-то?» – он спросил меня,
Сетей своих, перебирая звенья.
«Домой иду», – я выдохнул, покоем дня пьянясь,
И сам  словам поверил в то ж мгновенье.
«Домой…» – он повторил, укрыв улыбку в бороде, –
«Нет путешествия длиннее и труднее.
Все ищут дом снаружи, в суетной тщетЕ[8],
А он внутри, где прятаться сложнее.
Найти свой дом – не стены обрести, не ждать,
Когда тебя обнимут у порога.
Найти свой дом – от самого себя не убегать,
И прекратить бесцельную дорогу».
И я пошёл. Тревога, что гнездилась где-то там,
Растаяла как иней, что поглотил рассвет.
Я понял: святость – не карабкаться к пустым горам,
А быть в толпе, но сохранить свой свет.
Прозрачным быть, чтоб Божий луч прошёл насквозь,
Дар не присваивать, не звать его своим.
И не кричать о правоте, когда вся жизнь – лишь гость,
Вдыхающий с восторгом этот сизый дым.
А горизонт окрасился, едва заметен дню,
От индиго ночного – к нежной акварели.
И солнце, совершая миссию свою,
Дарило шанс, чтоб мы любить посмели.
Без всяких «если», «надо», без пустых обид,
Без всяких гонок «стать бы только лучше».
И каждый встречный, чей так прост и ясен вид –
Пастух иль женщина, с иконой был созвучен.
Не той, что в ризах дремлет в храмовой тиши,
А той, что дышит, плачет и смеётся.
Я шёл вперёд. И  не боялся за грехи души,
Пока есть утро, где река спокойно льётся.

Часть 7.
В пыли дорог, где плавились следы,
Я строил храмы из своей гордыни.
Считал ошибки слабостью, стыдом,
И прятал шрамы в ледяной пустыне.
Я был «солистом» в хоре бытия,
Кричал свой гимн, не слушая иные,
И думал, что Вселенная моя –
Зеркало ошибок от рожденья и доныне.
Но каждый шрам – немой учитель мой,
Напоминал о праве ошибаться.
Он говорил, что я ещё живой,
Что я учусь дышать и не сдаваться.
Я шёл, и мир, не требуя речей,
Мне пел о том, как связаны мы все.
И свет моих обугленных свечей
Растаял в общей утренней росе.
Я сделал шаг из крепости своей,
И стены рухнули безгрохотно и нежно.
И Бог не ждал за тридевять морей –
Он был в дыхании ветра безмятежном. 
Весь мир вокруг вдруг превратился в храм,
Где каждый лист – осмысленная строчка,
Где боль – не суд, а лишь зарубка нам,
Гордыни чтобы стало меньше – точка в точку.
И с каждым шагом «я» слабело, тая,
Как эхо, растворяясь в перелесках.
Душа, свой центр вселенной покидая,
Нашла покой в божественных отблЕсках.
Исчезнуть – не погибнуть, а ожить,
Стать частью сил, что движут океаны.
Переставая о себе судить,
Я наконец-то принял свои шрамы.
И в этой лёгкости, в слиянии простом,
Где нет попыток что-то оправдать,
Я стал не точкой – стал самим листом,
Чтоб в общем хоре молча трепетать.
И каждый вдох – бессловесная суть,
Молва, что услышана  до слова.
Освобожденье – это и есть путь,
Где шрам – печать того, что ты – живой.
Снова…
             
Часть 8.
Вставало солнце, отрываясь от земли,
И долы заливало светом золотым.
Казалось, ангелы незримо рядом шли,
И воздух был доверчив, прост и ощутим.
В лучах всё стало просто, как нательный крест:
Трава не лезла ввысь, соперничества чужда,
И птицы не искали поуютней и безлюдней мест,
И не было в том ни волшебства ни чуда.
(И тень дарили сосны, платы не прося
Они творили волю молча, без затей – Того,
Кто дал им жизнь дыханьем бытия).
А я, мудрец смешной, искатель ста путей,
 Сплетавший формулы спасенья для себя,
Стоял на собственном пороге много лет,
В свою же жизнь войти не находя ключа.
(Но в этот миг рассеялся привычный бред,
И тишина набатом в сердце зазвучала)…
Я встретил путника. Измучен, утомлён,
Одежда – пыль дорог, а плечи – тяжкий гнёт.
Тревогой вечною был взгляд  его пленён,
Как будто ждал беды, которая – вот-вот…
(Дыша отрывисто, в надежде и тоске,
Спросил: «Далёко ль монастырь? Хочу покоя»).
И я, сжимая в памяти его тоску,
Почувствовал его смятенье всей душою.
Я не учил его канонам и постам,
Не объяснял, как чётки пальцами катать.
Я руку положил на плечи просто так,
Увидев в нём того, с кем шёл когда-то в рать
Против себя, и улыбнулся детской той,
Что мне оставил старец, встреченный в тиши.
«Монастырь здесь, – сказал я, – где ты!
Искать покой в стенах чужих, мой друг, не смей
Ищи его, уняв войну внутри души,
Переставая биться с правдою своей.
Ты не обязан стать святым, чтоб быть Любим.
Ты им уже являешься. Лишь потому, что есть».
Он слушал, недоверие не сняв с испуганных очей,
Но в глубине зрачков уже дрожала весть про путь.
И ноша рухнула с его израненных плечей,
И он впервые полной грудью смог вдохнуть.
Я понял: смысл служенья – в этом свете,
Что ты, приняв, не прячешь, а передаёшь.
Мы не учителя заблудшим на планете,
Мы – отраженье Тишины, в которой ты живёшь.

Часть 9.
Я пошёл дальше, свой путь продолжая,
Не глядя на то, что легло за спиной.
Дорога манила, меня приглашая,
И больше не пахла борьбой и виной.
Земля, что казалась изгнанья уделом,
Вдруг стала как дом, где уютно, светло,
Где каждое древо о вечности пело,
От каждого встречного веет теплом.
И тьма, что маячила в дальнем конце,
Не сеяла страх, не давила свинцом.
Я понял: свеча догорит на крыльце,
Но свет мой сольётся с Великим Отцом.
 Я стану лишь частью сиянья того,
Что было всегда, но прятала тень.
И Вечность, что выше всего моего,
Вместилась в один самый будничный день.
И мир перестал быть лишь сценой для драмы,
Где я отыграть должен главную роль.
Он бился, как сердце – почти, что без шрамов,
Снимая с души предрассудки и боль.
Смотрел я на поле, где в поте крестьяне
Махали косою с рассветной зарёй.
В их трудной работе, как в первом преданье,
Молитва была – настоящей, живой.
Они не читали святые трактаты
О тайнах смиренья и вере слепой.
В их вздохах глубоких, усталостью сжатых,
Дышал сам Господь, обретая покой.
И святость открылась – не горнее[9] знанье,
Не высь, что от бренного мира бежит,
А в эту реальность, в её колыханье
Нырнуть с головою, чтоб истинно жить.
Увидеть, как в хлебе скрывается Тело,
Как в капле воды – первозданный родник.
И в каждом страдальце, в спасеньи умелом,
Узнать Того, Кто воистину жив и велик.
Ему не нужны наши храмы и своды,
Он строит обитель незримо, в тиши –
В самой сердцевине людской непогоды,
В глубоких и тёмных колодцах души…
               
Часть 10.
К полудню дорога легла на ручей,
Что весело прыгал по грудам камней.
Я сел на траву под его перезвон,
И водам прохладным подал я ладонь.
И смех вдруг прорвался из самой груди –
Не гордый, не едкий, не смех впереди
Победы, что манит, как знамя вдали…
Нет, это смеялись глубины мои.
Так воин, что сбросил свой кованный гнёт –
Доспех, что годами он нёс, –
Вдруг понял, как кожа под сталью поёт,
И в лёгкие хлынул полуденный плёс.
И как же легко стало сразу дышать!
Как просто быть частью всего мирозданья –
Не праведник, нет, и не тот кому в ад
А искра живая в потоке сиянья.
Я вспомнил, как старец сказал мне давно,
Что жизнь не петляет, а въестся спиралью.
Что будет ещё опускаться на дно
Душа, одержимая прежнею сталью. 
Я буду судить, и гордиться, и злиться,
И маску творить, чтобы лучше казаться.
Но знание новым лучом заискрится:
Не падал. Лишь к центру хотел подобраться.
Теперь эти слабости – не палачи,
А мудрые стражи людской простоты,
Безмолвные, строгие учителя,
Что скажут мне тихо: «Смотри, это ты».
Стояло над миром светило в зените,
И свет был так ярок, так густ и глубок,
Что тени, исчезнув в невидимой нити,
Оставили мир без извилин-дорог.
Я встал. Отряхнул с одеяния прах
И дальше пошёл – без тоски, без боязни.
И это незнанье в остывших глазах
Уже не грозило мучительной казнью.
Оно стало даром, что ценят века,
Ведь если ты знаешь маршрут свой по нотам,
То ты – не идущий, ты – только строка
В сценарии, выданном кем-то и что-то.
Но если шагаешь, не видя концов,
Лишь слушая тихий мотив изнутри,
Ты Жизни становишься сотворцом,
Рисуя свой путь на полотнах зари.
И каждый мой шаг был простым подтвержденьем
Того, что искал я средь тысяч дорог.
Ответ, что был дан мне не словом, а зреньем,
Что тихо сказал из-под самых ног Бог:
«Я здесь. Я всегда был. Я в камне и небе.
И ты в этом «здесь» прибываешь со мной»
И больше не нужно ни славы, ни хлеба,
Ни цели, что манит за синей горой.
Есть только мгновенье, где свет и любовь
Сплетаются в вечность и дышат теплом.
Где странник, теряющий старую кровь,
Внезапно становится вечным Путём.
_____

[1] согбенный – согнувшийся под тяжестью чего-либо;

[2] горний – находящийся в вышине, сходящий с вышины, с небес; небесный, возвышенный, божественный;

[3] длань – рука или ладонь;

[4] выспренний – «возвышенный», «высочайший», «наивысший»;

[5] понуда – понуждать, заставлять что-либо делать;

[6] (витать, быть, находится) в эмпиреях – предаваться мечтам, оторванным
                от реальной жизни;

[7] выя – шея;

[8] тщета – отсутствие смысла, ценности в чём-либо, бесполезность;

[9] горнее – высшее.

2026г.