Путеец Повесть

ПУТЕЕЦ
Документальная повесть
Основана на реальных событиях.
Тосненский район Ленинградской области. 1941–1944.
;
ПРОЛОГ
«Сапсан» отходит от Московского вокзала в Санкт-Петербурге. За окном — станции, знакомые до каждой кочки: Тосно, Любань, Трубников Бор, Бабино. На сто пятом километре справа по ходу — памятник. Обелиск. Венки и гвоздики у подножия. Надпись на стелле: «Члену Военного Совета 2-й ударной армии Зуеву Ивану Васильевичу, погибшему в боях с немецкими захватчиками в июне 1942 года».
Я с трепетом отношусь к этой железной дороге. Вся моя семья уже в четвёртом поколении с ней связана — причём ещё до революции. Да и сам я на ней работал. Сколько таких же людей отдают всех самих себя ради того, чтобы по железным магистралям неслись высокоскоростные поезда, перевозились грузы? Скольких из них унесла революция, Великая Отечественная война? Я думаю, никто толком этого не считал.
Это повествование — всего лишь о немногих моментах жизни этих людей в тяжёлые, судьбоносные для нашей страны годы. Моментах, которые подарили нам сегодняшний день. В котором мы живём.
Всё, что вы здесь прочтёте, — не выдумка. География, состав немецких частей, имена казнённых, операции абвергрупп, судьбы подпольщиков и партизан — всё опирается на рассекреченные следственные дела, фонды ЦГА Санкт-Петербурга и ЦГАИПД Санкт-Петербурга, протоколы допросов свидетелей, сборник Воениздата 1942 года и воспоминания очевидцев, записанные на сайте memory-tosno.ru.
Это история моего деда — путейца Ивана Дмитриева. Моей бабушки Татьяны. Моей мамы, её сестёр и братьев.
;
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ВСТРЕЧА
Глава 1. Бомбардировка
Август 1941 года. У деревни Бабино — небольшой железнодорожной станции на Октябрьской дороге — мир ещё не успел понять, что война пришла всерьёз и надолго. Бомбы падали на мирные населённые пункты. Люди бежали. Женщины с детьми на руках. Дым. Разрывы. Всё смешалось в одном крике — животном, бессмысленном, от которого не спасают ни молитва, ни бегство.
По железнодорожному пути, уходящему от деревни, бежали гражданские. Вдоль насыпи — воронки. У воронок — тела. Расстрелянные из пулемёта. Кровь на щебне. Чуть в стороне — убитая женщина с раскинутыми руками, рядом перевёрнутая корзина с рассыпанными вещами. Тикающие ходики, выброшенные из вагона. Детский ботинок.
Впереди бежала бабушка — семьдесят лет, в тёмном платке, полная, но быстрая. За ней, врассыпную, — три девочки. Старшая, Рая, четырнадцати лет, тонкая, испуганная, несла на руках грудного ребёнка, завёрнутого в одеяло. Средней, Маше, было семь — босая, подол намок в росе. Младшей, Наде, — пять, она едва поспевала, спотыкаясь о шпалы.
— Бабушка! Бабушка, беги зигзагом!
За спинами — рёв мотора. Бреющий полёт. «Мессершмитт» вышел из-за деревьев низко, почти задирая крылом верхушки елей. В открытой кабине — немецкий лётчик, молодой, загорелый, в очках. Улыбался. Широко, по-детски радостно. Как будто играл. Пулемётная строчка легла по насыпи — фонтанчики щебня. Мимо людей. Не попадал. Лётчик пролетел над головами, сделал ленивый вираж и ушёл обратно на запад — кормиться страхом или просто размяться.
Бабушка упала. Девочки добежали до неё. Старшая с трудом опустилась на колени, прижимая ребёнка.
— Ой, вой-вонюшки… Да что же это… Ой, вой-вонюшки…

— Бабушка, вставай! Вставай, бабушка!
Старшая передала младшей ребёнка. Надя держала свёрток неуклюже, но крепко — руки мельче одеяла, а хватка как у взрослой. Старшая и средняя подняли бабушку с двух сторон. Бабушка кряхтела, морщилась.
— Ногу… Ногу подорвала…
Они ушли с насыпи в лес. Железнодорожный путь остался пустым. Тишина. Потом — далёкий разрыв. Птицы взлетели.
Глава 2. Путеец
Конец августа. У деревни Бабино — небольшая железнодорожная станция. Пристанционные деревянные постройки у полуразрушенного вокзальчика, одна из них догорала после бомбёжки. Чёрный дым стелился над путями. За станцией — железнодорожный мост через небольшую речку. Воздух пах гарью и жжёным деревом.
По путям шёл путеец. Высокий, черноволосый, худой. Иван Дмитриев, сорок лет. Путевой обходчик. Скорее жилистый, чем крепкий — из тех, кто не отъестся, а перетерпит. На нём — потёртая телогрейка, фуражка с кокардой путейца, сапоги. Через плечо — брезентовая сумка с инструментом. В руке — путейский молоток. Тяжёлый, железный, с обмотанной кожей рукоятью.
Он шёл вдоль пути, постукивая молотком по рельсам. Прислушивался к звуку. Наклонялся, щупал стык. Выпрямлялся. Поворачивался лицом к мосту. За мостом — просёлочная дорога. По ней оседала пыль. Пыль приближалась.
Два мотоцикла с колясками. БМВ. С белыми крестами на бортах. На одном установлен пулемёт MG.
Иван стоял не двигаясь. Молоток в опущенной руке. Мотоциклы въехали на мост. Остановились. Радиаторы тикали — остывали.



С ближнего мотоцикла слезли два немецких солдата. Один — Вязкий, постарше, унтер, с карабином. Другой — Рыжий, молодой, сидел в коляске, ноги на борт, курил. Вязкий вскинул карабин — не целясь, но направленно — и крикнул:
— Эй! Рус! Кам мир!
Путеец смотрел. Медленно шёл к ним. Руки на виду.
— Wir… Мы где? Как место? Рус?
— Бабино.
Вязкий заулыбался — широко, показывая зубы.
— Карашо! Большевик — паф-паф! — марш Ленинград!
Он показал направление на север.
— Я — камараде, да?
Путеец молчал. Смотрел на карабин, потом на немца.
— Зубы побереги до Ленинграда — там тебе их поправят.
Вязкий не понял. Повернулся к Рыжему.
— Was hat er gesagt?
Рыжий затянулся, выпустил дым.
— Keine Ahnung. Frag ihn nach der Bahn.
Вязкий снова к путейцу. Ткнул пальцем в рельсы:
— Бан! Бан — куда? Ленинград — да?
— Там Ленинград.
Иван кивнул на север.
— А там — никуда уже.


Вязкий достал карту — большую, подробную. Развёрнул на капоте мотоцикла. Тыкал пальцем.
— Здесь — Бабино? Здесь — Wir? Станция — да? Эшелоны — куда?
— Эшелонов нет. Давно нет.
Вязкий посмотрел на Рыжего. Тот пожал плечами. Снова к путейцу:
— Ты — большевик?
— Я — путеец.
Пауза. Вязкий фыркнул. Кладёт карабин на плечо.
— Путеец. Гут. Путеец — работайт. Бан — работайт. Большевик — нихт. Понял?
Путеец молчал. Вязкий стучит по рельсу каблуком.
— Гут бан. Рус бан — гут. Наш бан — лучше.
Достаёт из коляски фляжку, глушит, вытирает рот рукавом. Рыжий бросает окурок на щебень. Втаптывает сапогом.
— Fahren wir. Wir m;ssen melden.
Вязкий кивает. Садится на мотоцикл. Заводит. Обороты. Потом — через плечо, путейцу:
— Цурюк коммт.
Тычет пальцем на восток.
— Ви коммт. Много ви коммт.
Рисует в воздухе — много. Мотоциклы разворачиваются на мосту с тарахтеньем и уходят на север. Пыль оседает.
Путеец стоит. Смотрит им вслед. Потом поворачивается к рельсу, который осматривал. Постукивает молотком. Звон металла. Одинокий. Металлический. Как всегда.
;
ЧАСТЬ ВТОРАЯ. ОККУПАЦИЯ
Глава 3. Танки
В августе 1941 года немцами взята Любань, Тосно. Враг приближался к Ленинграду.
По грунтовой дороге-шоссе через деревню шли танки. Панцер-II — маленькие, быстрые, лёгкие. За ними — Панцер-III, крупнее, тяжелее. Гусеницы лязгали по грунту. Дымили выхлопы. Танк проходил мимо плетня — и плетень оседал, раздавленный. Невдалеке от дороги стояли два подбитых танка БТ. Из одного свисал обгоревший труп танкиста, второй лежал под танком.
В окне дома мелькнуло лицо женщины. Быстро спряталось. Штора шевельнулась. Другое окно — мужчина отодвинул занавеску на сантиметр. Глаза. Танк проходил — поворачивал ствол и задевал раму, стекло трескалось. Мужчина отдёргивал голову.
У забора стоял дед. Восемьдесят лет. Седой, в длинной поддёвке, без шапки. Стоял прямо. Танки грохотали мимо. Он крестился. Медленно. Шёпот шевелил губы — молитва. Танк проходил в двух метрах. Выхлоп — в лицо. Дед не отступал. Крестился. Мимо него проехал немецкий мотопехотинец на баке мотоцикла. Кивнул деду. Улыбнулся. Дед не видел — он молился.
Колонна ушла. Пыль. Дед остался. Крестился. Дочитывал молитву. Кланялся — низко, в землю. И шёл в дом.
Сзади колонны тянулась, как змея по дороге, колонна военнопленных из-под Чудово. По бокам — охранение. Идут молча. Выделялся один долговязый боец с узковатыми глазами, заискивающе поглядывающий на конвоиров.
— Слышь, Пётр, а может, и ничего? Может, выживем? Подержат, подержат, разберутся, да домой отпустят?



— Ты дурак? Твой дом ныне канава под кустом, ни земли, ни Родины! И вообще заткнись, стерва! Всю дорогу жужжишь, что немчура — люди! Глохни, паскуда, иначе прям здесь задавлю!
Долговязый заткнулся. Колонна пылила дальше. Там, у Трубникова Бора, Померанья и в Любани уже организовывались для попавших в плен бойцов Красной Армии лагеря — под небом, без туалетов, воды, еды. Лагеря для «недочеловеков» гитлеровской программы «Ост». Мало кто из них выживет за эти годы войны. Очень мало.
Глава 4. Лес. Трубников Бор
Осень 1941 года. Лес. Серое небо, голые берёзы, мокрый папоротник. Далёкая канонада — глухая, как далёкий гром.
По лесу шла группа. Впереди — проводник, лет пятидесяти, в гражданском, с палкой. За ним — измученные, истрёпанные советские бойцы. Человек десять. Грязные обмотки. Лица серые, обросшие. Один — босиком. Другой — с винтовкой, но штык примотан проволокой. Кто-то кашлял — сухо, надрывно. Идут молча. Проводник шёл уверенно — знает тропу. Оборачивался, проверял: все ли.
Вдруг из леса, слева, вышел солдат. Один. Такой же измученный — обмотки разорваны, лицо в копоти, без оружия. Стоял. Моргал.
— Братцы… Вы откуда?
Бойцы нехотя смотрят на него. Идут мимо. Солдат хватает за рукав ближайшего.
— Там немцы! Не ходите — там немцы! Пошли за мной!
— Вчера ж не было!
— А сейчас есть!


Солдат развернулся и пошёл в другую сторону — вбок, через ельник. Проводник смотрит на бойцов. Бойцы смотрят на проводника. Пауза. Потом — идут за солдатом.
Лес. Мокрый кустарник. Ельник. Группа идёт гуськом. Тишина — только шаги по мху. Из кустов — резко:
— H;nde hoch!
Вспышка движения — из-за елей, из-за поваленного дерева — немцы в камуфляже. Автоматы у двоих, остальные с карабинами. Шестеро. Седьмой — сзади, с пулемётом на сошках. Группа застыла. Паника — кто-то рванулся, кто-то упал. Автоматчик кричал:
— Stehen bleiben! Stehen bleiben!
Вышел старший — фельдфебель, сорок пять лет, жёсткое лицо, рыжая щетина, железный крест на груди. Рядом — переводчик, в гражданском, в пальто поверх гимнастёрки, маленький, сутулый. Фельдфебель оглядел бойцов. Достал сигарету. Закурил. Затянулся. Потом говорит, спокойно, негромко. Переводчик переводил — быстро, без выражения:
— Солдаты русской армии. Ваша армия разгромлена. Мы в Ленинграде. Скоро будем в Москве. Сдавайтесь.
Тишина. Бойцы стояли. Один опустил винтовку. Держал двумя пальцами — как будто обжигался.
— Кто хочет помогать немецкой армии — получит еду. Сапоги. Нормальную жизнь.
Бойцы переглядывались. Один — молодой, лет девятнадцать — медленно поднял руки. Потом — другой. Третий. Винтовки падали на мох. Тяжёлые, мягкие удары.
Проводник стоял. Не поднимал рук. Лицо — красное, дрожал. И вдруг закричал:

— Люди! Опомнитесь! Врут немцы! В лагерь вас загонят — я сам видел, как наших там держат! Ленинград не взят — воюет!
Тишина. Бойцы застыли — с поднятыми руками, с опущенными глазами. Фельдфебель посмотрел на проводника. Медленно достал из кобуры «люгер». Затвор. Щелчок. Выстрел.
Проводник, зажмуривший глаза при выстреле, готовившийся умереть, открыл глаза. Переводчик падал. Не проводник — переводчик. Пуля в голову. Тело оседало, пальто задиралось, ботинки в грязи. Фельдфебель убирал «люгер». Смотрел на бойцов. Те — с поднятыми руками — не двигались. Один плакал — беззвучно, по серому лицу текли слёзы.
Автоматчики зашли с боков. Приклады — в спины, в рёбра. Не сильно, но точно. Уводили. Бойцы шли — в окружении камуфляжа — вглубь леса.
Проводник стоял. Один. Среди брошенных винтовок. Переводчик — у его ног. Глаза открыты. Кровь — тёмная, густая — впитывалась в мох. Проводник смотрел вниз. Потом поднимал глаза — в ту сторону, куда увели бойцов. Тишина. Потом — далёкий выстрел. Потом — ещё один. Потом — тишина.
Глава 5. Абвер и каратели
Абвергруппа-312. Двадцать восьмой армейский корпус. Группа армий «Север». С конца сорок первого года — резидентура «Тулинов», позывной «Шмеленг». Деревня Трубников Бор. Затем Лысые Мухи. Затем Латвия. Контрразведка против партизан. Вербовка агентов из военнопленных. Резидентура «Цезарь» — тринадцать агентов, с апреля сорок второго — Трубников Бор, позднее станция Слудица. Резидентура «Волков» — пятнадцать агентов, с начала сорок второго — Сенная Кересть, позднее деревня Апраксин Бор близ Чудово. Особая команда — тридцать-сорок военнопленных, завербованных в лагерях Ленинградской области.


Антипартизанские акции. ГФП-520 — карательный отряд из советских граждан. Бывших красноармейцев. Командир — Виноградов, пятнадцать лет, лишён звания «капитан». Каратели Морозов и Ляпченко — расстрел, исполнен. Строганов и Самаренков — по пятнадцать лет. Лжепартизанский отряд Мартыновского и Решетникова — создан абвергруппой для проникновения и уничтожения настоящих партизан. При встрече погибла разведгруппа Румянцева и командир разведки Константин Фиш.
По материалам: Сергей Чуев, «Спецслужбы Третьего Рейха». Рассекреченные следственные дела. ЦГАИПД Санкт-Петербурга. ЦГА Санкт-Петербурга.
Глава 6. Казни
Они шли по деревням — как мор, как засуха, как наводнение. Ничего личного — так работала машина.
Деревня Горка, Трубникоборский сельсовет. 15 ноября 1941 года. Пастух Абрамов повешен — за гильзу от немецкого патрона, из которой сделал мундштук. Деревня Дубовик, 18 ноября: три красноармейца повешены на проволоке, протянутой через горло. Деревня Ирвина Лука: пятеро — на проволоке через горло, среди них — четырнадцатилетний мальчик. Деревня Житовичи: восемь человек, из них три девушки. Деревня сожжена. Шапки, три километра от Трубникова Бора: братья Финберги — владельцы хутора, на котором разместился штаб СС-карательного отряда, — повешены. Фёдоров, председатель сельсовета, — расстрелян, не выдал сейф со списками жителей. Бурма, участковый милиционер, — отрублены нос, уши, пальцы. Расстрелян у берёзы. Тосно, 15–23 октября: сто пятьдесят шесть человек казнены. Тринадцать заложников расстреляны. По материалам Тосненского района: порядка четырёхсот семидесяти местных жителей и около тысячи военнопленных — повешены или расстреляны.
Источники: ЦГА Санкт-Петербурга, фонд Р-9421, опись 1, дело 239. Протокол допроса Дмитровой. Заявление Цветковой. Сборник Воениздата, 1942 год.


Глава 7. Лагерь. Глиста
Сентябрь 1941 года. Дорога от шоссе к вокзалу станции Любань. Осень, грязь, низкое серое небо. По обочине шёл Иван. Его только что высадили с подводы — немцы запрещали железнодорожникам ездить на работу в немецких составах: боялись связей с партизанами и диверсий. Иван шёл молча, сумка с инструментом через плечо.
Справа от дороги — временный лагерь военнопленных. Открытое место на пустыре, обнесённое колючей проволокой в три ряда. За проволокой — люди. Много. Измотанные, голодные, оборванные красноармейцы. Многие лежали на холодной земле, пытаясь согреть и землю, и себя. Кто-то уже не греет — остывает сам.
Иван замедлил шаг. Смотрел через проволоку. Лицо — каменное. Только глаза двигались.
— Господи…
Вслух. Себе под нос. Тихо, как выдох.
Со стороны здания комендатуры вдоль забора шёл штурмфюрер СС — в чёрной форме, фуражка, перчатки. За ним — конвой: четыре солдата с карабинами. Впереди — два полицая, подталкивая прикладами винтовок, вели худого бойца. Худой как глиста — вот и прозвище. Оборванная гимнастёрка, ноги босы, лицо серое, глаза — узкие щёлки. Он шёл медленно, вглядываясь в лица за колючей проволокой. Искал. Выбирал.
Глиста остановился. Пальцем — через колючку — показал на двоих.
— Встать! Всем встать!
Полицай заорал. Пленные поднимались — кто мог. Кто не мог — тех поднимали товарищи. Через ворота врывался взвод охранников. Хватали двоих, выдирая из толпы, которая пыталась сжаться вокруг них. Тащили к выходу.

Ещё пять минут — и у ворот стояли десять человек. В разорванных гимнастёрках. Кто босой вовсе. На всех них шёл и показывал Глиста. Медленно, внимательно — как на сортировке.
Иван стоял у дороги. Не уходил. Не мог.
Штурмфюрер подошёл к воротам. Улыбался. Широко, по-волчьи.
— Хорошо служишь, как собачка. Скажи ав-ав!
Глиста оглянулся. Не понимал — или не хотел.
— Скажи ав-ав!
Громче. Уже не просьба — приказ.
— Вав-Ва-Вав!
Визгливо. Глиста залаял. Штурмфюрер хохотал. Конвой хохотал. Полицаи хохотали. Преданные пленные молчали. Потом — плевки. Через колючку. В лицо Глисте. Немцы смеялись долго.
Штурмфюрер указал на пленных у ворот и потом на машину.
— В машину! Собачка — со мной! Нет. Сначала — так.
Он подошёл к Глисте. Снял с пустой конуры у ворот ржавую собачью цепь. Надел Глисте на шею. Звено к звену. Цепь тяжёлая, грязная.
— Теперь — всё. Машина!
Глиста стоял с цепью на шее. Не поднимал глаз. Плевки на гимнастёрке. Тихо.
Иван стоял у дороги. Сжимал рукоять молотка в сумке. Костяшки белели.
Тем временем охрана выкинула за проволоку чёрствый хлеб. Толпа пленных медленно, медленно сужалась вокруг. Вдруг кто-то не выдержал — с криком «Аааа!» кинулся на хлеб. Остальные — на него. Безумные, голодные. Кто-то с яростью. Каждый хотел завладеть хотя бы крошкой — одной крошкой, чтобы подержать её во рту, насытиться просто вкусом, пусть недолго, лишь бы хватило до

завтра. Когда все разошлись, на земле осталось лежать чуть вздрагивающее в предсмертных конвульсиях тело того безумца, который хотел, накинувшись на хлеб, завладеть им целиком. Один. Только для себя.
Глава 8. Яма
Та же осень. Серое небо, голые берёзы. Просёлочная дорога, развилка. За перелеском — широкая яма, выкопанная заранее. Земля свежая, тёмная, навалена по краям.
У дороги — три машины. Бронетранспортёр «Ганомаг» впереди — в нём штурмфюрер. За ним — грузовик с десятью пленными. Следующая — с полицаями и охранниками.
Пленных выгружали. Строили у ямы. Двое раненых — одного несли на руках, другой хромал, опираясь на товарища. Третий — больной, не держался на ногах. Его тоже несли.
Пленных заставляли прыгать в яму. Прыгали — по одному. Раненых и больного опускали на руках. Яма — по макушку глубиной. Грязь, вода на дне.
Штурмфюрер вышел из «Ганомага». Расстегнул пуговицу кителя. Закурил. Выдохнул дым.
— Вы тайно спрятались под солдат, но вы командиры Красной Армии. Это — не хорошо. Ещё вы — коммунисты.
Пауза. Затягивается.
— Если есть кто хочет быть собачкой и делать «ав-ав» у ворот… сторожить тех, кто хочет сбежать — я подарю ему цепь, косточку и маленький домик с дыркой. Если влезет! Как у вас говорят? Не сможешь — поможем?! Да?!
Немцы смеялись. Полицаи смеялись. Офицер не смеялся — он улыбался. Глиста стоял рядом. Цепь на шее. Лицо серое, мокрое — от пота или слёз, не разобрать.

Штурмфюрер взял за конец цепи и потянул Глисту к яме. Тот шёл — спотыкаясь, мелкими шагами.
— Ты — моя злая собака. Возьми лопату и бросай землю туда.
Глиста судорожно сглотнул.
— Живых? Закапывать?
— Ну да. Или тебе там быть нравится?
Глиста взял лопату. Стоял над ямой. Смотрел вниз. Десять пар глаз смотрели на него снизу вверх. Исподлобья. Молча. Он зачерпнул землю. Бросил в яму. Комья падали на плечи, на головы. Пленные не двигались.
Офицер смотрел. Видел — Глиста скорее сдохнет у лопаты, чем накопает. Дал команду по-немецки. Десять немцев с карабинами встали вокруг ямы. Остальные взяли лопаты. Начали закапывать. Земля летела в яму.
Тишина. Только звук лопат. Земля шуршала. Потом — голос. Один. Из ямы. Хриплый, слабый, но ровный:
— Вставай, страна огромная, вставай на смертный бой…
Второй голос подхватил. Третий. Все.
— С фашистской силой тёмною, с проклятою ордой…
Земля летела в яму. Голоса — глуше. Но не замолкали.
— Пусть ярость благородная вскипает, как волна…
Лопаты работали быстрее. Немцы копали молча. Полицай Ляпченко напевал, не слыша себя.
— Идёт война народная, священная война…
Совсем глухо. Из-под земли. Машины уехали. Впереди — «Ганомаг». За ним — остальные. Развилка пустела.


Земля ещё шевелилась. Или казалось. Из-под земли — последний, едва слышный звук. Не слово. Не строчка. Просто — выдох. Последний. Ветер. Тишина.
Глава 9. Встреча на станции
Железнодорожная станция Любань. Пути — три, четыре, пять. Между составами — узкие проходы, щебень, масло на балласте. Стоят товарные вагоны — с крестами, с маркировкой и без. На одном — дыры от осколков.
Между путей шёл железнодорожник. Это был Иван — тот самый путеец из деревни Бабино. С сумкой инструментов через плечо. Навстречу, между путей, — другой железнодорожник, постарше, с бородкой. Они сближались. Не останавливаясь — шли навстречу, как два поезда на одном пути.
Над ними — рёв. Тень. Три «Ю-88» шли низко, на восток. Гул закладывал уши. От ближайшего паровоза — шипение пара. Струя белая, густая, между ними. На секунду они в облаке, не видят друг друга. Пар рассеялся.
— Иван!
— Что?
— Завтра! В шесть! В будке обходчика! Встречаемся! Будь осторожен, у нас — стукач!
— Хорошо.
Идут дальше. Мимо. Как будто не встречались. Иван, не оборачиваясь, поднял руку. Не машет — просто поднял. Опустил. В отдалении — немецкий караул. Четверо солдат у будки. Винтовки. Один курит, опираясь на карабин. Другой — задумался, подбородок на грудь. Третий смотрел вслед Ивану — лениво, без интереса. Отворачивался. Иван шёл дальше. Между путей. Мимо вагонов. Рельсы блестели — мокрые от прошедшего недавно дождя. Уходил.



Глава 10. Допрос
Здание комендатуры в Любани. Двухэтажное, кирпичное, с выбитыми стёклами на втором этаже. На двери — табличка по-немецки. Рядом — флаг со свастикой, грязный, прибитый гвоздями к стене.
Внутри, в комнате на первом этаже — старый стол, канцелярский, дореволюционный. Упавшая табуретка на полу. У стены — шкаф, дверца приоткрыта, внутри — пустые бутылки и бумага.
У стола — подросток, лет пятнадцати. Худой, остриженный коротко, в рваной рубахе. Руки связаны за спиной верёвкой. Лицо — в крови, скула разбита. Над ним — полицай, тридцати пяти лет, в белой косоворотке, помятом сером пиджаке, с нарукавной повязкой на рукаве. Лицо — мясистое, потное. Волосы зачёсаны назад, блестят от жира. В руке — деревянная палка. Короткая, толстая, как ножка от стула.
— Говори, твою мать! Кто подпольщик ещё?! Кто?!
Бил палкой — по руке. По предплечью. Хруст. Подросток кричал — тонко, по-звериному. Рука обвисла. Плечо вывернулось неестественно — вывих или хуже. Слёзы текли — не от боли, а от бессилия. Рот открыт, дышит часто, всхлипывает.
— Ты мне тут не реви! Имена! Имена называй! Кто старший? Сколько вас? Кого знаешь?
Бил — по спине. Палка — поперёк лопаток. Мокрый, тяжёлый звук. Подросток падал. Лицом в пол. Тело — на боку, рука за спиной вывернута, ноги поджаты.
— Встань! Встань, я сказал!
Поднимает ногу — бьёт сапогом в бок. Подросток стонет. Не встаёт. Дверь открывается. Входит штурмфюрер — чистый, выбритый, в чёрной форме с петлицами. Спокойный. Заходит — и стоит в дверях. Смотрит.

— Halt. Genug.
Пауза. Полицай опускает палку. Дыхание — тяжёлое, через нос. Вытирает лоб рукавом.
— Хватит. Достаточно.
Штурмфюрер подходит к подростку. Смотрит сверху вниз. Подросток лежит, дышит, глаза открыты — смотрят в пол.
— В камеру. Завтра — продолжим.
Полицай хватает подростка за шиворот — тянет, ставит на ноги. Подросток качается. Рука висит. Полицай ведёт его к двери — в коридор. Подросток спотыкается о порог.
— Ты мне должен найти всех.
Тихо. Вслед. Дверь закрывается. Штурмфюрер стоит один. Смотрит на палку на полу. Ногу от табуретки. Подбирает. Кладёт на стол. Садится. Достаёт сигарету. Закуривает.
Глава 10а. Кабинет
Тот же этаж. Другая дверь. За дверью — кабинет. Окно зашторено — плотной чёрной тканью, наглухо. Свет — тусклый, от настольной лампы. Лампа без абажура — голая лампочка на проводе. За столом — штурмфюрер, слева чёрный телефон. Сидит, курит. Дым — в полосе света. Пепел на столе, на бумагах. Лицо — в тени.
Напротив сидит мужчина. В гражданском: пальто, шапка, воротник поднят. Сидит спиной к двери. Лица не видно. Только затылок, плечи, руки на коленях. Тишина. Тикают настенные часы — стенные, с гирями.
— Ты точно уверен?
Мужчина не шевелится. Говорит — негромко, ровно:

— Да. Только сегодня не было никого. Они время и место встречи поменяли. Должны быть в депо. Я там остался колёсную пару менять. А их нет.
— Дальше.
— Их много. Есть связь с партизанской группой. Командир — Григорьев. Там сейчас дисциплину налаживают. Попасть к нему — трудно. Проверяют. Своих не знают — чужого сразу заметят.
— Что готовят?
— Не знаю. Но что-то — готовят. Сходятся по ночам. Разведчики приходят — из-за линии фронта. Потом уходят. Железную дорогу — я слышал, хотят рвать, про склад говорили.
Штурмфюрер затягивается. Выпускает дым — медленно, через нос. Сигарета почти у фильтра. Об стол.
— Так узнай.
Пауза.
— Мы не зря тебя из лагеря вытащили. Работай дальше. Иначе обратно пойдёшь. Выживешь ли — после того как комиссара сдал и сам повесил?
Мужчина молчит. Потом — медленно кивает. Не оборачиваясь. Встаёт. Идёт к двери. Спиной. Дверь открывается — коридор, свет из окна, силуэт. Дверь закрывается.
Штурмфюрер один. Лампа. Дым. Часы тикают.
Час спустя — та же комната. Штурмфюрер делает какие-то записи на бумаге. Звонит телефон. Он смотрит на него. Телефон продолжает звонить. Берёт трубку, подносит к уху.
— Штурмбанфюрер Ульрих у телефона! Яволь! Хайль Гитлер! Слушаю, господин полковник! Так. Весь во внимании.
На другом конце провода — из штаба в Тосно:

— Ульрих, получен приказ Линдеманна. Это касается тебя тоже. Участились случаи бегства населения и помощи партизанам. Дословно приказ по СД и двести восемьдесят пятой дивизии: деревни, жители которых бежали в леса — сжечь. При сопротивлении — расстреливать до десяти процентов жителей как заложников. Покинутые деревни — уничтожать. Гражданские лица вне обитаемых деревень — передавать в полевую жандармерию или СД. Вам ясен смысл, Ульрих?
— Да, я понял, господин полковник. Всего хорошего, господин полковник.
Кладёт трубку. Выдыхает. Грязно, по-немецки ругается. Война на Востоке для него стала приобретать страшные перспективы: либо после её окончания стать сумасшедшим, либо в лучшем случае быть убитым партизанами, в худшем — висеть с верёвкой на шее. Ни то, ни другое Ульриху не подходило.
Упорство, с каким враг дрался даже будучи окружённым, с каким взглядом его встречали местные жители, стойкость многих, кого он подвергал экзекуциям и казням, — его зачастую поражало. В то же время общение с агентами и такими людьми, как полицай или Глиста, вселяло чувство отвращения и брезгливости. Но такие типажи были нужны для выполнения грязной и кровавой работы. С каким бы упоением он был сейчас дома, занимался любимой работой — но приходится делать совершенно чуждое его естеству дело. Какой же он был дурак, когда повёлся на дешёвую пропаганду частей СС. Ему казалось, что в этой форме он будет неотразим, что на военном поприще получит свой Железный крест, потом ещё и рыцарский. Ульрих усмехнулся — он видел, какие кресты получили здесь, в России, многие такие же, как и он, мечтатели. Берёзовые. На могилах. А ведь это ещё был первый год войны.





Глава 11. Мост
О руководителях городского подполья и его участниках из числа любанских железнодорожников сообщает жительница Любани Максимова Мария Анисимовна:
«В начальный период немецкой оккупации в Любани существовало подполье. Его организаторами были Бабкин и Матвеев Александр. В это подполье входил и мой брат — Соловьёв Дмитрий Анисимович. Члены подполья были в основном работники железной дороги. Их выдал немцам близкий товарищ руководителя группы Матвеева. В одну из ночей в Любани произошли аресты. Было арестовано 130 человек…»
Утро. Серое, низкое небо. Железнодорожный мост через реку. Мост цел, с ремонтными подпорками. У моста — толпа. Местное население. Женщины, старики, дети. Несколько железнодорожников, в том числе и Ивана, тоже пригнали сюда. Немцы — солдаты с винтовками — оцепление. Полицаи — в разношерстной одежде, с повязками — расталкивают людей, выстраивают. Тишина тяжёлая, боязливая. Шёпот.
На мосту — штурмфюрер. Тот самый. Стоит у перил, руки за спиной. Чистый, выбритый. Рядом — переводчик в форме полицая, с бумагой в руках. Несколько полицейских — по бокам. И — подросток. Тот самый, избитый. Анатолий Полин, четырнадцать лет. Его держат под руки двое полицаев. Стоять не может — ноги подламываются, голова виснет. Рука — та, сломанная палкой, — обвисла, неестественно вывернута. Лицо — в засохшей крови, губы разбиты, один глаз заплыл.
Штурмфюрер оглядывает толпу. Медленно. Лицо спокойное. Равнодушное. Как лицо человека, который ждёт трамвая. Кивает. Едва заметно — подбородком вниз.


Переводчик достаёт из папки бумагу. Читает — громко, монотонно, с казённой интонацией:
— Приказ комендатуры. За содействие подпольщикам и партизанам, нанесённый ущерб немецкой армии — Анатолий Полин, четырнадцать лет, приговаривается к смерти. Приговор привести в исполнение.
Тишина. Потом — в толпе запричитали. Женский голос — тонкий, надрывный:
— Господи… Господи, помилуй… Ребёнка-то…
— Тише… Тише, мать…
Полицай — тот самый, что избивал, — подходит к мосту. Достаёт из ящика тонкий железный трос. Привязывает один конец к рельсу — обмотал, закрепил. Другой конец — петлёй. Подходит к мальчишке. Набрасывает петлю на шею. Закручивает сзади, потом конец троса продевает в полученную петлю. Смыкает — криво.
— Это чтобы ты не сорвался.
Полицай кивает двоим, что держат парня. Те ведут его к мосту. Подросток не идёт — ноги волочатся. Его тащат. Поднимают — за руки, за ноги — и ставят на парапет моста. Он качается. Глаза — полуприкрыты. Не понимает. Или понимает.
Полицай — медленно — отпускает. Тело повисает. Трос натягивается — тонкий, скрипучий звук. Мальчишка дёргается. Ноги — в воздухе, бьют, ищут опору. Руки — сломанная и здоровая — пытаются подняться к горлу. Не достают. Пальцы скребут по груди. Он пытается дышать. Рот открыт. Хрип. Клокочущий, мокрый. По штанам — тёмная струйка. Моча. Тянется вниз — по штанине, по босой ноге, капает.
Толпа стоит. Кто-то отвернулся. Кто-то закрыл глаза. Старуха крестится. Мужчина — в переднем ряду — смотрит. Не отворачивается. Лицо — белое. Иван стоит сзади, желваки ходят ходуном. Он узнал этого парнишку. Его направили к

ним учеником. Пытливый, бесстрашный, всё время приходилось одёргивать — и вот на тебе! Значит, кто-то среди своих? Кто?!
Мальчишка дёргался. Слабее. Слабее. Язык высовывался — толстый, тёмный. Глаза — открыты. Фиксировали небо. Пять минут. Тело обмякло. Висит. Качается. Ветер.
Толпа молчит. Немцы молчат. Полицай закуривает. Штурмфюрер смотрит. Потом — разворачивается. Идёт с моста. За спиной — висит тело. Маленькое, лёгкое. Тень на воде.
Глава 12. Партизаны
Отряд Григорьева. Истребительный батальон №93. Любань, Трубников Бор, Бабино, Ушаки. Отряд №249, командир Алексеенко — взрыв артиллерийского склада. Отряд Бороусова — Любань, окрестности. Отряды №155 и №156 — Тосненский район и окрестности Любани. Отряд Евстафьева — Тигода, Огорелье. Объединённый отряд Крючина — весь Тосненский район. Отряд Доронина — Тосненский район.
Червинная Лука. Шесть километров от Трубникова Бора. Пятеро повешены за отказ выдать партизан: Зеленова Евдокия, её сын Владимир, Андреев Виктор, Михеева Евдокия, Леонов Николай. Шестьдесят три трупа найдены после освобождения — расстреляны из пулемётов. Любань. Анатолий Полин, 14 лет — повешен на железнодорожном мосту. Труп висел две недели. Женя Маслова — партизанка-разведчица, схвачена, пытана, казнена. Анна Фёдорова — подпольщица, погибла после пыток, никого не выдала. Смердыня. Пионеры Маркс Кротов, Альберт Купша, Николай Рыжов — расстреляны и повешены. Выданы провокатором. Сустье-Конец. Партизаны подорвали немецкую машину. Карательный отряд согнал население в часовню. Двоих расстреляли.


Источники: ЦГАИПД Санкт-Петербурга. ЦГА Санкт-Петербурга, фонд Р-9421. Сборник «Зверства немецко-фашистских захватчиков». Воениздат, 1942 год.
Глава 13. Болото
Лес. Сырой, мёртвый. Берёзы — голые, с чёрными стволами. Мох — тёмно-зелёный, мокрый. Ветра нет. Тишина — как вата. По лесу шли. Впереди — дед, лет семидесяти пяти. Седой, в длинной поддёвке, без шапки. Идёт медленно, спотыкаясь, оглядывается на преследователей. Дышит тяжело, свистяще. За ним — группа. Четверо. Каратели из абверкоманды. Не в немецкой форме — в камуфляже поверх советских гимнастёрок, с немецкими карабинами. Один — в гражданском, с винтовкой Мосина. Старший — сорок лет, бритая голова, шрам на щеке, в кожаной куртке под камуфляжем. Бывший военнопленный — из тех, кого завербовали.
Группа гнала деда. Не торопясь. Лениво. Как гонят скотину на убой — без злости, без спешки. Дед доходит до края. Дальше — болото. Тёмная вода, кочки, мох, ряска. Трясина. Чёрная, маслянистая вода — пузыри. Запах гнили.
Каратели окружают деда. Сзади, с боков. Дед стоит на кочке, смотрит на болото.
— Иди, дед. Через болото. Выйдешь — будешь жить. Ты же проводник, да?
Дед не двигается. Смотрит на воду.
— Иди, иди. Может, партизаны помогут.
Старший наводит на деда карабин. Не целясь — просто в его сторону. Дед поворачивается к нему. Лицо — старое, морщинистое, спокойное. Не страх — усталость.
— Ироды… Креста на вас нет. Погибель моя. Да и вам не жить, ироды! Будь вы прокляты!


Перекрестился. Медленно, но голова наклонилась к плечу, как мог. Встал одной ногой в болото. Нога ушла — по щиколотку. Трясина разошлась — чавкнуло. Густо, влажно. Сделал шаг. Второй. По колено. По пояс. Трясина засасывала — медленно, неотвратимо. Дед пытается вылезти — дёргается, упирается локтями. Не выходит. Болото не пускает. По грудь. По шею. Дед захлёбывается — тёмная вода в рот, в нос. Глаза — выпучены.
— А-а-а…
Крик — как у зверя. Как у зайца в капкане. Не человеческий. Болото чавкает. Засасывает. Голова уходит. Бульканье. Пузыри. Ряска смыкается. Тишина.
Старший — каратель — опускает карабин. Смотрит на болото. Улыбается — тонко, криво:
— Не дошёл.
Группа разворачивается. Идёт обратно. По тропе. Через лес. Камуфляж мелькает между стволов. Уходят. Болото остаётся. Ряска. Пузыри, которые ещё чуть вздрагивают — и затихают.
Глава 14. Мёрзлая картошка
Глубокая осень 1941 года. Поле — бывшее колхозное, заброшенное. Земля — твёрдая, как камень, корка мёрзлой грязи. Кочки, сухая трава, припорошённая первым снегом. Ветер — резкий, холодный, срывает сухие стебли, гонит по полю.
По полю идут дети. Трое. Старшая — Рая, лет четырнадцати. В телогрейке, перетянутой верёвкой, в платке, концы которого завязаны под подбородком. Рядом — девочка помладше, Маша, семи лет, босая. И совсем маленькая — Надя, пяти лет — в чужом пальто, слишком большом, рукава закатаны, подол волочится по грязи.



За ними — долговязый, черноволосый мальчик Иван. Высокий не по годам, худой, плечи острые, как палки. В старом пиджаке, рукава коротки, кисти торчат. В руке — палка, которой он ковыряет землю, пытается поддеть мёрзлый ком.
Дети идут медленно, не торопясь — сил нет. Опускаются на колени, скребут мёрзлую землю пальцами, ногтями, палками. Ищут картошку. Ту, что осталась после уборки — мелкую, гнилую, но еда.
— Вань… А что батя такой смурной приходит с работы? Мамка молчит, да всё по деревням за краюхами ходит…
Иван копает. Палка звенит о камень. Он отбрасывает комок земли. Смотрит на Раю — не сердито, а устало.
— Не знаю, Рая… Витька мал, его кормить надо. Вон как с голодухи опух, орёт каждый день. У бати друзей забрали с работы. Да полицаи каждый день нас проверяют… Мать по деревням побираться ходит. Да толку! Все с голодухи пухнем…
Рая опускает голову. Продолжает скрести землю. Пальцы красные, обветренные, на костяшках — ссадины. Маленькая Надя сидит на корточках, прижимает к себе край пальто, дрожит. Маша поднимает голову — смотрит по сторонам. Поле пустое. Ни души. Только ветер.
— А вчера повезло… Гнездо картошки откопали…
— Да… Хоть на один день на всех деток деревни хватило…
Все замолкают. Снова копают. Земля не поддаётся. Палка скользит. Тишина — только ветер и скрип палки о мёрзлую корку.
Глава 15. Дом. Егор
Деревня Горка. Бревенчатая изба, потемневшая от дождей. Окна — маленькие, рамы рассохлись. На крыльце — снег, тонкий слой, как соль. Внутри —


горница. Темно, только свет из окна и от железной печки. В углу — люлька. Витька, годовалый, у матери на руках. Кричит — тонко, надрывно.
Иван в исподнем сидит на лавке, на плечах потрёпанная куртка железнодорожника. Перед ним — сапог. Старый, прохудившийся, подошва отходит. Иван держит дратву, тянет, морщится — пальцы не гнутся от холода. Чинит.
Татьяна — высокая, худая, лицо белое, ни кровинки, со следом неувядающей гордой красоты, малютинская кровь — ходит по избе, качает Витьку. Лицо серое, уставшее. Глаза — красные от недосыпа.
— Тише, тише, родной… Ну что ты… Ну что…
Витька не слушается. Кричит. Татьяна качает сильнее. Потом останавливается, смотрит на Ивана. Тот тянет дратву. Нитка рвётся. Иван тихо ругается — не зло, а от бессилия.
Дверь резко распахивается. В проёме — полицай Егор. В шинели, в руках немецкий карабин. На лице — ухмылка, широкая, почти весёлая. Вваливается, не снимая шапки.
— Здорово, Иван! Что не на работе? Всё друзьям из леса ходишь помогаешь? Смотри, Иван, доходишь. Давненько за тобой смотрю. Что-то уж больно зачастил ты по перегону-то ходить. Вроде и работу делаешь, а вроде и нет.
Иван не поднимает глаз. Продолжает тянуть дратву.
— Я сегодня выходной. Завтра смена. Закрой дверь, ребёнка застудишь.
Егор не двигается. Стоит, смотрит. Потом — хохочет. Грубо, громко.
— Ладно. Пойду я. А то ежели тебя не было — пришлось бы в лесу вылавливать, как партизана! Вы же Дмитриевы ещё с девятьсот пятого в революциях! Погодите ещё, каюк вам скоро, большевички хреновы!
Снова хохочет. Стучит дверью — нарочно сильно. Дверь хлопает. В избе звенит стекло. Витька вздрагивает и кричит ещё громче.

Тишина. Только крик Витьки. Иван кладёт сапог. Смотрит на жену. Татьяна стоит у люльки. Не качает. Просто стоит. Смотрит на мужа.
— Ваня… Береги себя. Видишь, ироды… Совести нет. Своих же на смерть отправляют… Откуда столько зверья в них?
Шёпотом. Голос дрожит — не от слёз, от злости и страха. Иван встаёт. Подходит к ней. Не обнимает — не до объятий. Просто становится рядом. Смотрит ей в глаза.
— Это ты мне, Танюха… Обещай себя. да детей сберечь. А за меня — не бойся! Я беспартийным числюсь, да и на железке не последний. А с этими Егорами мы разберёмся. Сколько всякой швали война высветила, сколько гнили в людях! Вчера в Любани в лагере наши пленные бойцы за корки хлеба и гнилую картошку насмерть бились, а немчура стояла смеялась. Один, говорят, боец мимо строя шёл и пальцем на коммунистов и комсомольцев показывал. После полудни уже с палкой как злая собака на других бросался. Говорят, к вечеру в выгребной яме его нашли с этой самой палкой в заднице. Всё-таки людей больше осталось — раз не дали этому гаду жить на белом свете. Значит, победим мы, Танька. Несмотря ни на что — победим!
Они стоят. Смотрят друг другу в глаза. Долго. Без слов. Заснувший на руках у Татьяны Витька. Окно. За окном — сумерки. Деревня тонет в темноте.
Глава 16. Арест
Осень. Спустя пять дней. Деревня Горка, дом Дмитриевых. Татьяна одевает ватник — нужно пока светло идти к матери в Дритовно, сказали, что заболела, забрать детей. Дверь распахивается, влетит Маня-соседка.
— Таня, Таня, собирай детей, в лес уходи! Там полицаи едут, староста ребятишек прислал сказать. А вот ещё, Ваньку твоего взяли. Давай быстрее!


Татьяна села прямо у порога на чурбак, вся белая. Подсказывало ей сердце, чуяло недоброе. Появился Ванька, несущий Витьку, а за ним девчонки — Рая, Маша, с ней за руку Надя.
— Мама, что случилось, мама?
У двора остановилось несколько подвод с полицаями. Сидят, свесив ноги, оружие на коленях. Едут, покачиваясь на ухабах. Один курит. Другой спит, привалившись. Полицаи спрыгивают. Отталкивают соседку. Вваливаются. Первым — Егор. Пьяный. Не сильно, но достаточно — глаза мутные, движения развязные. На поясе — люгер в кобуре, болтается, как игрушка.
— Держите вашего Ваньку! Ни слова не сказал, ссука!
Поворачивается — к полицаям:
— Заносите!
Двое полицаев входят. Между собой — на руках, как мешок — несут тело. Вносят. Бросают. На пол.
Иван. Синий. Весь — лицо, шея, руки. Рубаха — рваная, в бурых пятнах. Глаза — заплывшие, почти не видны. Рот — разбит, губы — чёрные, разорванные. Дышит — едва. Стонет, но тихо, тонко, как животное. Тело лежит на полу — на старых досках, на грязи. Не шевелится.
Татьяна стоит. В углу. Прижала руки к груди. Не кричит. Не бросается. Не плачет. Стоит — и смотрит. Лицо — белое. Как бумага. Глаза — большие, чёрные. Неподвижные. Смотрит на мужа — на то, что от него осталось.
Дети — в углу. Старший, Ванька, черноволосый мальчик, стоит, прижавшись к стене. Рая — рядом, держит за руку младшую. Витька — в люльке, молчит, как будто чувствует.
Полицай — тот, что нёс за плечи — вытирает руки о штаны. Смотрит на Ивана. Сплёвывает. Другой — уже у двери. Егор оглядывает комнату, кивает — сам себе, как будто дело сделано.

— Лечите. Если сможете.
Полицай поворачивается к выходу. Егор — за ним. Дверь хлопает. За окном — голоса, мат, двигатель полуторки, рёв, удаляющийся, стихающий. Тишина. Дети молчат. Рая прижимает к себе младшую. Ванька смотрит на отца — на синее лицо, на руки, которые не шевелятся.
Машка, семи лет, восьмой год пошёл — выходит из угла. Подходит к матери. Трогает за подол.
— Мамка… А папка живой? Что с ним? Мамка?
Татьяна молчит. Не отвечает. Не отводит глаз от мужа. Стоит — и смотрит. Как будто мысленно прощается. Как будто уже всё решила. Как будто уже всё знает. Машка трогает её за руку. Татьяна не шевелится. Машка отступает. Стоит рядом. Тоже смотрит на отца. Соседка закрыла платком глаза и выбежала.
Глава 17. Через час
Час. Или больше. Свет в окне изменился. Тени — длиннее. Дверь — снова. Распахивается. Вваливается Егор. Ещё пьянее. За ним — двое полицаев. Другие — не те, что возили.
— Я за ним! Герр офицер его не всё спросил!
Полицай подходит к Ивану. Нагибается. Берёт за плечи. Поднимает — рывком. Иван не стоит. Ноги не держат. Тело — как пустое. Полицай отпускает. Иван падает. На пол. Мягко, тяжело. Как мешок.
Егор наклоняется. Близко. Смотрит в лицо. В глаза — заплывшие, тёмные от синяков. Неподвижные. Не мигают. Не фокусируют. Ничего не видят. Егор выпрямляется. Усмехается. Криво, гнилым ртом:
— Ну что ж… Провожу тебя, гад, в последний путь!
Поворачивается — к полицаям:

— Хватай его!
Полицай берёт Ивана за ноги. За щиколотки. Тащит. По полу — к двери, через порог, на крыльцо, во двор. Голова стукается о порог. Тело волочится по земле, по пыли, по траве.
Татьяна выходит. Молча. За ней — дети. Машка — за руку с матерью. Ванька-младший — сзади. Рая — последняя, несёт Витьку на руках, прижав к груди.
Из соседних домов выходят люди. Оставшиеся жители деревни. Старики, женщины, дети. Молча. Без слов. Идут — за Татьяной, за детьми, за телом Ивана, которое волокут по земле.
Полицай тащит Ивана до канавы — у края деревни, у обочины. Канава — неглубокая, сухая, с бурьяном. Бросает. Тело — в канаве. На боку. Лицо — в землю. Сзади — подвода. Лошадь, телега. На телеге — труп. Молодой парень, лет двадцати. Лежит — неестественно вывернутый. Руки — за спиной, скрученные. Ноги — согнуты под неправильным углом, как у сломанной куклы. Лицо — спокойное. Глаза — открыты.
Полицай на подводе пинает труп сапогом. Тело сползает с телеги, падает в канаву. Рядом с Иваном. Два тела — в пыли.
— Весёлая компания!
Егор поворачивается — к жителям. Голос — громкий, пьяный, торжествующий. Пауза. Смотрит — по лицам. Женщины, старики, дети. Все молчат. Никто не отворачивается. Все смотрят.
— Так будет с теми, кто с партизанами якшается!
Полицай — с лопатой. Прыгает в канаву. Быстро, привычно. Засыпает. Земля — на тела. Комья, пыль, бурьян. Сухой, шуршащий звук. Полицай работает споро, без брезгливости. Как будто закапывает мусор.


Егор стоит. Руки в боки. Смотрит. Курильщик в стороне — смолит, ждёт. Закопали. Насыпали — небольшой холмик. Примяли сапогами. Полицай вылез из канавы, отряхнулся. Сел на подводу. Егор — рядом. Лошадь тронулась. Скрип колёс. Подвода уезжает — по дороге, в пыли. Полицаи на ней — уехали.
Татьяна стоит. У канавы. С детьми. Машка — держит за подол. Ванька-младший — рядом, молча, сжав кулаки. Рая — сзади, с Витькой на руках. Витька спит — или не спит, просто молчит. Жители деревни стоят позади. Молчат. Никто не уходит. Никто не подходит. Просто стоят.
Татьяна стоит долго. На лице, которое не плачет. На руках, которые не двигаются. На глазах, которые смотрят — на холмик, на землю, на мужа, который теперь — под землёй, рядом с незнакомым мальчишкой, в канаве у обочины. Ветер. Пыль. Тишина. Деревня — три дома, землянки, и две свежие могилы у дороги.
Глава 18. На расстрел. Работа
Не успели остыть слёзы Татьяны, как спустя день её вместе с детьми привели в Бабино к станции. На станции стояло несколько машин, охранная жандармерия, толпа полицаев, оставшиеся жители деревни Бабино. Переводчик зачитывал новый приказ о том, что всё местное население должно работать на восстановлении железной дороги. Татьяну отвели в сторону, где под конвоем уже стояло человек тридцать с детьми. Немцы ходили среди толпы и вместе с полицаями выдёргивали молодых парней и девок. Тех, кто от четырнадцати и до двадцати. Ставили — отдельно, у машин.
Иван-младший — черноволосый мальчик, сын железнодорожника — стоял рядом с матерью. Высокий, худой, плечи — острые. Лицо — серьёзное, не детское. Ему пятнадцать, но выглядит — на все восемнадцать. Лейтенант проходит мимо, останавливается. Смотрит. Тычет пальцем:
— Du. Raus.

Полицай хватает за плечо, выталкивает. Иван-младший рвётся, оборачивается к матери. Татьяна хватает его за руку. Держит. Пальцы — белые, сжимают.
— Ваня… Тише… Тише, сынок…
Полицай — рывок. Рука Татьяны разжимается. Иван-младший — в группе молодёжи. Стоит. Не оборачивается. Потому что если обернётся — не выдержит. Полицаи отводят. Тут же их загоняют в стоявшие в тупике теплушки. Парни, девчата — лезут, помогают друг другу. Иван-младший — наверх, помогает залезть другим. Стоит. Сжимает кулаки. Смотрит на мать, на сестёр, на братца на руках у Раи. Смотрит — и не отводит глаз. Повсюду крики, пьяный мат полицаев. Вдали, из Любани показался паровоз.
К месту, где стояла Татьяна и другие местные, подошёл не спеша штурмфюрер. Окинув людей взглядом, он медленно заговорил:
— Вы есть заложники. Согласно приказа все те, кто помогают партизанам, скрываются в лесах, не работают, не помогают немецкой армии, подлежат расстрелу. Ещё в ваших семьях были сообщники партизан и подпольщиков. Экзекуцию будут проводить не мы, слышишь, матка, а ваши. Но мне сказали, что здесь есть железнодорожник.
Тут же подбежал полицай из охранения и показал на Татьяну и ещё нескольких человек и торопливо заверещал:
— Они, ваше благородие, из этих, ненадёжные. У энтой муж путеец был, так с партизанами якшался…
Штурмфюрер повернулся к нему:
— Мне лучше знать! Тогда ты будешь работать, партизаны будут гонять тебя по рельсам, пиф-паф!
— Нет-нет, я не подумавши!
Штурмфюрер, обращаясь к Татьяне:

— Матка, будешь работать? Тогда иди в Трубниково, будете жить в будка и чинить дорога! Да?
У Татьяны в глазах стоял муж, обещание спасти детей, уже забранный в угон Ванька. С белым лицом, гордая, прижав детей к себе, она кивнула:
— Да, я буду работать. Но не для вас, а для детей.
Штурмфюрер, усмехнувшись, подозвал лебезившего перед ним полицая, показал на Татьяну и указанных полицаем ещё нескольких человек:
— Этих под конвоем в Трубников. За работу отвечаешь ты. Нет работы — стреляй, сначала детей, по одному в день. Понял?
Глава 19. Рельсы
Утро следующего дня. Платформа Трубников Бор. Пути — разбитые, рельсы — искорёжены, шпалы — гнилые, расщеплённые. Воронки — на насыпи. Щебень — перемешан с землёй, с мусором, с осколками.
У будки обходчика — Татьяна. В телогрейке, в сапогах мужа — больших, тяжёлых, намотана тряпками, чтобы не спадали. Это было его рабочее место. Она нашла сапоги в будке. В руках — путейский молоток. Тяжёлый, железный. Тот самый — которым стучал её муж.
Она шла по путям. Как ходил он. Как смотрел он. Наклонялась, щупала стык. Ставила костыль. Била. Один удар. Второй. Третий. Костыль входил в шпалу — медленно, со скрипом. Руки — слабые, не привычные к такой работе. Но била. С последним усилием. Каждый удар — как молитва.
Днём — меняли шпалы. Татьяна — с четырьмя такими же работницами. Женщины — худые, измождённые, в рваном. Берут шпалу — старую, гнилую — и тянут. Вытаскивают из-под рельса. Волокут — по насыпи, по щебню. Кладут новую — тяжёлую, пропитанную креозотом. Подсовывают под рельс. Забивают костыли. Пот — на лицах. Грязь — на руках. Спины — гнутся. Тянут. Толкают.

Сверху — рёв моторов. Советские самолёты — Ил-2, штурмовики — идут низко, над самыми деревьями. Тень на путях. Рёв — закладывает уши. Немецкая ПВО бьёт. Зенитки — трассеры в небе, чёрные облачка разрывов. Осколки — сыплются, как град. Стучат по рельсам, по крыше будки, по каскам.
Женщины — не разбегаются. Продолжают работать. Татьяна бьёт молотком. Костыль входит. Удар. Удар. Удар. В глазах — одна мысль. Не страх, не усталость, не боль. Одна мысль: она обещала. Обещала — спасти детей. Иван сказал: «Обещай себя да детей сберечь». Она пообещала. И она сбережёт. Что бы ни было. Сколько бы ни били, ни жгли, ни убивали. Она будет работать. Будет — жить. Будет — спасать.
Витька сидит в будке — на старом одеяле, на полу. Рая — рядом, кормит его — хлеб размоченный в воде, из кружки. Машка — сидит у двери, смотрит на мать. На пути. На молоток. Татьяна выпрямляется. Смотрит — на небо. На самолёты. На разрывы. Потом — на пути. На шпалу. Наклоняется. Берёт костыль. Бьёт. Только — что будет со старшим Иваном?
Глава 20. Иван-младший
Иван Иванович Дмитриев, младший, вернётся из немецкого рабства спустя годы после окончания войны. Но так никогда и никому не расскажет о пережитом.
Глава 21. Зима. Землянки
Зима 1942 года. Началась Любанская операция по деблокаде Ленинграда. Немецкое командование разогнало местное население из места боёв, превратив каждый уцелевший дом и постройку в оборонительное сооружение. В ответ на действия партизан ужесточились карательные меры против населения.
Партизанские отряды Ленинградской области. Зимние операции 1942 года. Отряд Григорьева, истребительный батальон №93. Отряд №249, командир Алексеенко — взрыв артиллерийского склада. Отряд Бороусова

— Любань, окрестности. Отряды №155 и №156 — Тосненский район. Объединённый отряд Крючина — весь Тосненский район. Отряд Доронина — Тосненский район. Лес, снег. Партизаны — в тулупах, с автоматами, на лыжах. Взрыв — где-то в лесу, столб огня и дыма. Немецкая колонна на лесной дороге — горит.
Глава 22. Комиссар
Лето 1942 года. Июль. Тот же перегон — между полустанками Бабино и Торфяное. 103-й километр Октябрьской железной дороги. Рядом с железной дорогой — кирпичные казармы. Одноэтажные, длинные — для проживания рабочих-путейцев. Разбитые снарядом — стена проломлена, кирпич — россыпью, крыша — провалена, окна — без стёкол. Заросли крапивы у порога.
Из воспоминаний выжившего бойца: «Человек 600–700. Все двинулись через Долину смерти. Впереди шёл Зуев. Многие тогда погибли от жестокого огня противника, остальные рассеялись по лесу. Уцелело нас человек 180. Больше я комиссара не видел». Зуев трижды выводил группы из окружения — всего через «Долину смерти» прошло за ним свыше тысячи человек. Каждый раз возвращался за новыми бойцами. 25 июня 1942 года немецкие войска окончательно захлопнули горловину. Последний бой — 17 июля 1942 года, 103-й километр, перегон Бабино — Торфяное.
На путях работали. Группа железнодорожников. Человек пять. В телогрейках, в фуражках. Молотки, лопаты, костыли. Чинили путь — рельсы, шпалы, щебень. Старший — бригадир Ковригин, пятидесяти лет, плотный, рыжеватый, с усами. В сапогах, в ремне. Командовал — тычет пальцем, покрикивает. Рядом — помощник Сейц, тридцати пяти лет, худой, сутулый, в очках. Возится с костылями.
За путями — лес. Сосны, ельник, кустарник. Тёмный, густой. Тихий. Из леса вышел человек. Комиссар Зуев. Дивизионный комиссар, член Военного совета 2-й

ударной армии. Тридцать четыре года. Но выглядит — на все пятьдесят. Истрёпанная гимнастёрка. Сапоги грязные, разорванные. Лицо — чёрное от грязи, пороха, усталости. Обросшее. Глаза — лихорадочные, яркие. На рукавах гимнастёрки — красные звёзды. Комиссарские. Потускневшие, но видные.
Он стоял на краю леса. Смотрел на пути, на казармы, на людей. Присматривался. Вздрагивал — как человек, который долго не видел живых своих. Идёт — спокойно, прямо, не таясь. К рабочим. Железнодорожники поднимают головы. Молотки замерли. Смотрят. Зуев подходит. Останавливается. Голос — хриплый, сорванный, но ровный:
— Здравствуйте.
Пауза. Рабочие смотрят. Молчат.
— Хлеба бы…
Ковригин — бригадир — двинулся было навстречу. Шаг, два. И — остановился. Глаза — скользнули по рукавам. Красные звёзды. Потом — выше. Знаки различия. Кубари. Командир. Ковригин стоит. Лицо не меняется. Ничего — ни страха, ни удивления. Просто — считает.
— Сейчас. Хлеба принесу.
Поворачивается — к Сейцу. Говорит — тихо, не поворачивая головы, губами:
— Сейц… В Бабино на станцию. Бегом. Немцев приведи.
Сейц — зашаркал. Побежал — по путям в Бабино, пригибаясь, мелко перебирая ногами. Зуев стоит. Не садится. Ждёт. Смотрит — вслед Сейцу. Потом — на Ковригина. Ковригин не смотрит на него. Стучит молотком по рельсу. Звенит. Рабочие — кто опустил глаза, кто продолжает стучать. Один — старый, с бородой — смотрит на Зуева. Долго. Потом — отворачивается.
Зуев ждёт. Минута. Две. Три. Лето. Жара. Мухи. Он стоит — и качается. Ноги не держат. Но — стоит.

Со стороны железнодорожного моста из Бабино появляются немцы. Взвод — около тридцати человек. Камуфляж, автоматы, карабины, каски. Бегут — пригнувшись, рассыпавшись, по обоим сторонам путей. Оцепляют. Зуев видит. Понимает. Всё — в одно мгновение. Глаза. Не страх — обида. Тяжёлая, последняя.
Он бросается. К деревьям. К лесу. К казармам. Автоматы трассируют. Очереди. Земля — фонтанчики. Кора — летит. Ветки. Зуев — за стенку казарм. Достаёт пистолет. ТТ. Стреляет — в немца, что ближе. Немец падает. Другие — залегли. Очереди — по стене, по дверям и окнам. Зуев стреляет. Считает. Один. Два. Три. Четыре. Немцы — ползут, обходят. Очереди — чаще. Зуев считает выстрелы. Губы шевелятся. Палец — на спуске. Пять. Шесть. Семь. Тишина — на секунду. Немцы прекратили огонь. Кричат — сдаётся, мол, кончился. Зуев — за стеной. Пистолет — в руке. Последний патрон. Он знает. Он — комиссар. Губы — шепчут. Не молитву — считает. Выстрел.
Немцы — вскакивают. Бегут — к казарме. За стеной — Зуев. Лежит. На спине. Лицо — к небу. Глаза — открыты. Пистолет — в руке. Висок — дыра, тёмная, мокрая. Немец наклоняется. Трогает. Мёртв. Из кармана — документы. Немец достаёт — разворачивает. Читает. Передаёт — офицеру. Офицер смотрит. Кивает.
Из найденных у него документов немцы установили: он — член Военного совета 2-й ударной армии, дивизионный комиссар (звание, соответствующее генерал-лейтенанту). Ему было 34 года. По одним данным — немцы открыли огонь из автоматов, и одной из пуль, попавших в голову, Зуев был убит. По другим — он отстреливался до последнего патрона и застрелился, не желая попасть в плен.
Глава 23. Предатели
Ковригин (бригадир путейцев) — послал за немцами, затем обыскал тело Зуева и взял окровавленные деньги. После войны получил тюремный срок,

отбыл и вернулся в родные места — поселился неподалёку от места гибели комиссара. Сейц (помощник Ковригина)
— принёс немцев, забрал часы из кармана комиссара. После войны отказывался отвечать на вопросы журналистов и поисковиков. Оба предателя, по имеющимся данным, умерли своей смертью.
Глава 24. Ночь. 105-й километр
Ночь. Тёплая, но тёмная — луна прячется за облаками. Перегон Бабино — Торфяное. Рельсы уходят в темноту, блестят от росы. Рядом — насыпь, кустарник, старые пни. Тишина — только далёкий ветер в соснах да редкий крик ночной птицы.
На земле — тело Зуева. Лежит на спине, лицо обращено к небу, глаза закрыты. Гимнастёрка — тёмная, пропитанная кровью, на рукавах — красные звёзды, уже не яркие, почти чёрные. Рядом — несколько местных женщин. В центре — Татьяна. Та самая, жена железнодорожника Ивана. Высокая, худая. Лицо — не заплаканное, а будто окаменевшее: ни слёз, ни крика, только тяжёлая, упрямая. Вчера их всех собрали у казарм, показали убитого комиссара и запретили хоронить под страхом расстрела. Тут же сновали весёлые и полупьяные Сейц и Ковригин, забирали вещи из карманов мертвеца.
Но ночью женщины пришли. Тихо. Без шума. С лопатами — самодельными, из старых железных листов, прикрученных к палкам.
Женщины копали. Земля — тяжёлая, глинистая, с корнями. Копали тихо, чтобы не было слышно. Каждый удар — глухим шёпотом в землю. Кто-то подсыпал песок, чтобы мягче шло. Кто-то отгребал корни. Одна из баб — пожилая, в тёмном платке, с узловатыми руками — останавливалась, вытирала лоб рукавом. Женщины работали молча. Только земля шуршала, лопаты звякали о камень, дыхание — тяжёлое.


Тело Зуева клали в яму. Не на доски — досок нет. Просто в землю. Женщины поправляли гимнастёрку, закрывали ему лицо краем ткани — кто-то снял платок, кто-то оторвал кусок от подола. Делали это бережно, как будто он просто уснул. Засыпали. Сначала — комьями, потом — травой, мхом, ветками. Сверху трава, чтобы не бросалось в глаза. Маскировали — укладывали валежник, сухие ветки, прошлогоднюю листву.
Когда заканчивали, женщины стояли вокруг. Никто не крестился, никто не говорил слов — боятся, что услышат. Только Татьяна смотрит на это место. Долго. Потом — тихо, одними губами:
— Прости…
Она поворачивается и идёт прочь, не оглядываясь. Остальные — за ней. Рассыпаются по темноте, исчезают в кустах, сливаются с лесом. Через минуту — никого. Только могила комиссара под валежником. И рельсы, уходящие в ночь.
Глава 25. Память
23 года комиссар Зуев числился пропавшим без вести. В 1965 году школьницы Наташа и Аня Орловы из деревни Коломовка услышали от старушки о заброшенной могиле «комиссара Зуева» возле железной дороги. Они провели самостоятельное расследование — разыскали свидетелей, нашли могилу. Останки были идентифицированы и перезахоронены возле станции Бабино. На 105-м километре перегона Любань — Торфяное установлен памятник-обелиск (восстановлен железнодорожниками Маловишерской дистанции пути ПЧ-7). Надпись: «Члену Военного Совета 2-й ударной армии Зуеву Ивану Васильевичу, погибшему в боях с немецкими захватчиками в июне 1942 года».
;

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. ВОЗВРАЩЕНИЕ
Глава 26. Угон
В 1943 году участь рабства постигла многих жителей Ленинградской области. Татьяна с детьми также была угнана в Прибалтику. Но им повезло. При налёте псковских партизан на железнодорожную станцию Плюсса около тысячи советских граждан было освобождено, в том числе и семья Дмитриевых.
Теплушка. В тесноте стоит Татьяна, держит на руках Витьку. Рая и Маша рядом, с ними маленькая Надя. Состав остановился на какой-то станции. Ночь. Вдруг — взрывы, выстрелы, автоматные очереди. Дверь в вагон открывается.
— Товарищ командир, здесь женщины и дети! Есть выгружать! Ну-ка, бабоньки, давайте с детьми на выход! Кончилась ваша неволя!
Переход — к лесу, к дороге, к бегущим фигурам в темноте. Вспышки выстрелов. Крики. Партизаны — в телогрейках, с автоматами — ведут людей по тропе. Татьяна держит Витьку на руках. Рая тянет Машку. Все бегут, не оглядываясь. Потом — тишина. Рассвет. Лагерь партизан. Костры. Люди сидят, дрожат, но улыбаются. Плачут. Обнимаются.
Глава 27. Горка. 1944 год
Деревня Горка. Бывшая. То, что от неё осталось. Остовы домов — чёрные, обугленные. Печные трубы — стоят, как надгробия. Земля — перепахана, в воронках, в траве, в бурьяне. Ветер гонит по дороге пыль, сухие листья.
Между остовами домов — автоматчики НКГБ. В шинелях, в пилотках, с ППШ. Стоят — ровно, спокойно, но жёстко. Между ними — двое полицаев. Руки — за спиной, связаны. Лица — серые, пустые. Глаза — бегают, не останавливаются ни на чём. Боятся смотреть на жителей.


Напротив — выжившие жители деревни. Всего несколько человек. Старики, женщины, дети. Стоят — тесно, прижавшись друг к другу. Лица — усталые, но спокойные. Как будто самое страшное уже позади.
С ними — Татьяна. В телогрейке, в платке. Рядом — дети. Машка — уже не та маленькая девочка, а подросток, худой, серьёзный. Рая — держит Витьку. Витька — уже не малыш, но всё ещё держится за сестру. Все смотрят на полицаев. Не с ненавистью — с усталостью. С облегчением. С ожиданием.
Рядом — советский офицер. Высокий, прямой. Лицо — знакомое. Это Фёдор. Брат Ивана. Похож — как брат: те же скулы, тот же взгляд, только старше, жёстче. Говорит — спокойно, но твёрдо:
— Не горюй, Таня. Я их из-под земли достал. И туда же запрячу, если не найдут.
Татьяна не плачет. Кивает. Смотрит на Фёдора. В глазах — благодарность. Не словами — взглядом.
Второй офицер — следователь. В кожанке, в очках. Держит папку. Листы — исписаны, исчерканы. Он ходит перед полицаями. Задаёт вопросы. Спокойно. Чётко. Без крика.
— Фамилия? Имя? Где служили? Когда прибыли? Кто отдавал приказы?
Полицаи молчат. Один — отводит глаза. Другой — бормочет:
— Я… я просто выполнял…
— Выполнял. Понятно. А когда людей в канаву кидали — тоже выполняли?
Пауза. Полицай молчит. Смотрит в землю. Не отвечает. Следователь листает папку. Достаёт фотографию. Чёрно-белую. На ней — казнь молодого парня на железнодорожном мосту в Любани. Следователь кладёт фото перед полицаем.
— Это тоже — выполняли?


Полицай молчит. Глаза — белеют. Он не смотрит на фото. Не может. Фёдор слушает. Смотрит. Лицо — уже красное, напряжённое. Видит, как полицаи не хотят сознаваться. Видит — тянут. Тянут время. Тянут жизнь. Фёдор делает шаг вперёд. Рука — к кобуре. Резко. Быстро. Выхватывает пистолет. Щёлк — предохранитель. Он поднимает ствол — не на полицая, а рядом. В воздух. Громко. Все вздрагивают. Дети — жмутся к матерям. Татьяна прижимает Машку к себе.
— Хватит! Хватит тянуть! Вы людей жгли! Детей! Стариков! Говорите!
Следователь делает шаг. Спокойно, но быстро. Хватает Фёдора за руку. Держит. Не даёт выстрелить. Фёдор тяжело дышит. Рука — дрожит. Потом — опускает пистолет. Убирает в кобуру. Отворачивается. Уходит. За спиной — следователь продолжает. Спокойно. Чётко. Без крика.
Глава 28. Эпилог
1952 год. Татьяна стоит у будки стрелочника на платформе Трубников Бор в жёлтой сигнальной жилетке. Проходит пассажирский поезд. Татьяна выходит на перегон и идёт в сторону станции Бабино.
Сегодняшний день. 2026 год. Памятник на сто пятом километре. День. Ветер шевелит цветы. На стелле — табличка. Внизу — венки и гвоздики. Железная дорога, где работают путейцы. Над деревней, над полями, над лесом. Над дорогой, по которой шли люди. Над землёй, которая помнит. Тишина. Долгая. Светлая.
;

ПРИЛОЖЕНИЕ
Архивные источники
ЦГА Санкт-Петербурга, фонд Р-9421, опись 1, дело 239. Протокол допроса Дмитровой. Заявление Цветковой. Сборник Воениздата, 1942 год. ЦГАИПД Санкт-Петербурга — дознание по коллаборационистам (ст. 58-1а). ЛОГАВ (Выборг), фонд Р-740, опись 1, дело 4 (16 листов, оцифрован). archiveslo.ru — свободный доступ.
Сергей Чуев, «Спецслужбы Третьего Рейха» (на основе рассекреченных следственных дел). memory-tosno.ru — воспоминания Васильевой (Дмитриевой Марии Ивановны, 1936 г.р., д. Горка), Соловьёва Н.А. (1936 г.р., Бабино), Белозеровой (Соловьёвой) Н.А. (1934 г.р., Бабино), Рубачёвой (Михайловой) Е.М. (Бабино). victims.rusarchives.ru — «Анатомия зла», документы по Тосненскому району.
Германия (BA-MA Freiburg): RH 23/278–286 — Kor;ck 583, приказы, распоряжения, KTB (1942–1943). RH 20-18/933, 668, 1399 — AOK 18. RH 24-38/109 — XXXVIII АК. RH 26-285/40 — HGr Nord. RW 46/308, 313. Германия (BArch Berlin): R 70-SOWJETUNION/15 — EK 1 СД, отчёты о деятельности, включая Teilkommando Тосно. Германия (IfZ-Archiv, Мюнхен): MA 1564 — приказ Линдеманна от 27.10.1943. США (NARA): T-315 R1906 — 291-я дивизия; T-315 R1879, R1881 — 285-я дивизия. РФ (germandocsinrussia.org): Ф. 500, оп. 12477, д. 993, 994 — карты антипартизанских операций. РФ (docs.historyrussia.org): протоколы допросов Вальтера Оберлендера (25.05.1949), Ганса Бределя (24.04.1946).
Оккупация Тосненского района: цифры
Оккупация: август 1941 — январь 1944. Сожжено: 3 больницы, 2 роддома, 3 амбулатории. Угнано: 70 605 человек. При освобождении: 110 человек. Всего в Тосненском районе казнено: порядка 470 местных жителей и около 1000 военнопленных. В Любани умерло более 1000 военнопленных. В Тосненском районе — 9 концлагерей: 3 в Любани, 2 в Тосно, по одному в Лисино-Корпусе, Шапках, Покровском, Ульяновке.