Крылья Огнеяра повесть Глава 1. Ангел у калитки

Солнце садилось, и деревня будто съёжилась в сумерках — крыши почернели, заборы стали угловатыми да колючими, а тропинки между дворами затянуло сизой дымкой. По одной из таких тропинок шёл ангел.
Он не парил над крышами, не сиял золотым светом и не звенел крыльями, как полагается по древнему уставу. Он просто шёл, чуть сутулясь, будто нёс на плечах тяжёлый мешок. На нём был поношенный серый плащ, а сапоги давно потеряли выправку и стали серыми от дорожной пыли. Лицо у ангела было простое, крестьянское — с морщинками у глаз, с лёгкой усталостью в уголках губ. Ни дать ни взять — путник, что пришёл издалека и теперь ищет ночлег.
Ангел шёл и присматривался к домам. В одном окне мелькнул свет — там, наверное, ужинали. В другом кричала кошка, а из-за плетня выглядывал пёс и глухо ворчал. Ангел остановился, подождал, пока пёс успокоится, и тихо сказал:
— Здравствуй, брат. Не сердись. Я тут мимо иду. Может, кому слово доброе нужно, может, с кем просто посидеть рядом, чтобы не так одиноко было.
Пёс фыркнул и ушёл в будку. Ангел вздохнул и пошёл дальше.
Вот у небогатого двора он увидел старушку. Она сидела на завалинке, куталась в платок и вглядывалась в полосу заката у горизонта, будто ждала кого-то. Ангел подошёл, снял шапку — хотя на нём и не было вовсе никакой шапки, он всё равно снял, из уважения.
— Бабушка, можно я посижу с тобой? — спросил он. — День длинный был, ноги гудят. Да и поговорить бы не мешало.
Старушка подняла глаза, посмотрела на него внимательно, будто пыталась разглядеть что-то в его лице, и сказала:
— А чего ты тут ходишь? Не наш ты. У нас тут своих забот хватает, чужие разговоры ни к чему.
Ангел кивнул, помял шапку в руках и отошёл. Он не обиделся — знал, что иногда слово «чужой» произносят не от грубости, а от усталости души.
Дальше был дом, где громко смеялись и стучали кружками. Там праздновали — может, чьи-то крестины, а может, просто так, чтобы не думать о плохом, да и вообще — не думать. Ангел постоял у калитки, послушал смех, потом тихонько постучал.
Дверь распахнулась, и на пороге встал мужчина с раскрасневшимся лицом.
— Чего надо? — спросил он не зло, но твёрдо. — У нас тут веселье, не до гостей.
— Я не в гости, — сказал ангел. — Просто шёл мимо. Думал, может, кому-то одиноко, а тут у вас весело. Рад за вас.
Мужчина посмотрел на него, будто хотел что-то сказать, но только махнул рукой и закрыл дверь. Ангел постоял ещё немного, послушал, как снова сдвинули кружки под чью-то здравицу, и пошёл дальше.
В следующем дворе сидела молодая женщина. Она качала пустую колыбельку и тихо напевала что-то без слов. Ангел остановился, не решаясь подойти близко. Он видел, что ей не до разговоров — ей нужно было просто качать эту колыбельку, чтобы мир не рухнул. Он постоял в тени огромного облака печали, ещё раз взглянул на скорбящую, тихо прошептал:
— Прости, что помешал.
Женщина не услышала. Конечно же, не услышала. А её ангел-хранитель лишь обречённо махнул рукой, будто извиняясь.
Ангел обошёл всю деревню. Он заглядывал в глаза, слушал разговоры, останавливался у калиток. Он хотел предложить дружбу — не какую-то особенную, а самую простую: посидеть рядом, помолчать, если хочется, или поговорить, если есть что сказать. Но каждый раз оказывалось, что сейчас не время. У кого-то были свои заботы, у кого-то — своё горе, у кого-то — своя радость, в которую не звали чужих.
Когда луна поднялась высоко, ангел вышел за околицу и сел на придорожный камень. Он смотрел на городище, на редкие огоньки в окнах, и думал, что, наверное, дружба — это не то, что предлагают. Это то, что принимают. А сегодня никто не был готов принять.
Он посидел ещё немного, потом поднялся, отряхнул плащ и пошёл обратно к домам — туда, где, может быть, кто-то ждал именно его. Или просто ждал кого-нибудь, кто посидит рядом.
Но никто не ждал.
Утром рыбаки нашли его на камнях у прибоя. Он лежал на спине, крылья сложены за спиной, глаза открыты, но пусты. Через всю спину — глубокая рана: от лопаток, сверху вниз, под рёбра. Так бьют не в бою, а из засады — неожиданно и подло.
Рыбаки позвали старейшину. Старейшина посмотрел, покачал головой и сказал: зверь вышел из лесу. Охотники кивали: может, волк, может, рысь. Дело закрыли. Тело похоронили за околицей, в стороне от людских могил, потому что никто не знал, кто это.
А к полудню в своём доме тихо умерла старушка — та самая, которая накануне сказала: «Не наш ты. У нас тут своих забот хватает, чужие разговоры ни к чему.»
Кузнец Огнеяр стоял у её закрытой двери и молчал. Он видел то, чего не видели другие: след от крыльев на мокром песке у прибоя. И рану на спине — не от звериных когтей, а от меча с особой зазубриной. Такие мечи люди не куют. Такие рождаются в небесном горне, где пламя не греет, а режет.
Ангела убили — старушка умерла.
Огнеяр вернулся в кузню, сел у наковальни и долго смотрел на угли. Гридень, его ангел-хранитель, сидел рядом и, по обыкновению, жаловался на ломоту в спине. Огнеяр не слушал. Он думал о другом: если убивают ангела — умирает его подопечный. Значит, всякая смерть в городище отныне — не от болезни и не от зверя. Всякая смерть — от ножа в спину, от стрелы между крыльев. Всякая смерть — от ангельской руки. От чёрной руки.
И впредь, если кто-то в городище умирал, Огнеяр знал: убили его ангела-хранителя.