Глава 2. Старик и фигурки

* * *
Конечно же, в городище все помнили этого, потёртого жизнью, старика.
Так же был потёрт и некогда парадный кафтан, уже не помнящий ни свадьбы, ни многочисленных похорон. Под стать старику, забывшему своё имя, свой двор, горечь обид и поражений. Радость, если она была, тоже не вспоминалась. Мыслитель, любитель вкусно поесть, и обстоятельный и рачительный хозяин теперь жили порознь, каждый в своём мире, почти не встречаясь и не раскланиваясь.
Старик был старейшиной городища — но давно уже не правил. Вече выбрало другого, памятливого. Он теперь частенько засиживался у вечевого колокола на бревне, вышарканном и сглаженном от долгих лет, и занимался своим единственным делом.
В часы помутнения рассудка старик доставал из мешка резные фигурки животных из дерева — медведя, лису, волка, оленя, петуха — и расставлял их в ряд около колокола, на широком камне, вытертом от многолетнего сидения. Фигурки были вырезаны грубо, но с любовью: у каждого зверя — свои глаза, своя повадка. Старик расставлял их и шептал что-то, будто командовал невидимому войску. Фигурки падали от ветра — он поднимал. Расставлял снова — они опять падали. Он не сердился, не роптал. Поднимал и расставлял.
Мальчишки, озоруя, подбирались сзади и бросали камушки из-за его плеча — в фигурку на спор. Если попадали удачно, хохотали и разбегались. Старик не оборачивался. Может, не слышал, а может — не придавал значения. Он снова поднимал фигурки и ставил на место.
Иногда, вдруг, старик замирал, будто приходил в себя. Моргать начинал чаще, оглядывался по сторонам, словно пытался понять, где он и что делает. Потом, с тщанием и прилежанием, собирал фигурки обратно в мешок, прятал их и затихал. Сидел смирно, сложив руки на коленях, и смотрел перед собой выцветшими, слезливыми глазами.
Что это? Жизнь, существование, сон? Старика по несколько раз на дню похищали. Не узнавая родных, он отбивался, протестовал — не сдавался. Вот сейчас он занят сборами в долгое путешествие. Но путешествия не будет. Уставшее сознание перелистнёт и страницу с похищением, и с путешествием. Чья-то злая рука беспощадно рвала в клочья рукописные страницы жизни, лучшие страницы, написанные и прожитые стариком.
Промокнув платком выцветшие глаза, старик доставал откуда-то из-под кафтана точно такой же и долго сморкался в сатиновые цветы и горошек, затем не торопясь, складывал платок, прятал под кафтаном и затихал.
Его ангел-хранитель сидел рядом, на том же бревне, и был ещё более беспамятен. Не помнил неба, звёзд, долга. Качал головой и бормотал — повторял слова старика, как эхо. Если старик вздыхал, ангел вздыхал. Если старик морщился, ангел морщился. Если старик доставал фигурки, ангел доставал из-за пояса свои — невидимые, бестелесные — и расставлял рядом, на том же камне, в том же порядке. Падали — он поднимал. Расставлял снова.
Иногда старик вдруг вспоминал что-то важное. Глаза его яснели, спина выпрямлялась — на миг, на один вдох. Он шептал:
— Раньше были видны… крылья… раньше…
И его ангел на секунду приподнимал голову. Крылья за его спиной — грязные, вислые, годами не расправленные — вздрагивали. Одно — чуть выше другого.
Потом старик снова терял ясность ума. Забывал, что говорил. Опускал плечи. Прятал фигурки. Ангел тоже опускал голову. Крылья снова висели — мокрые полотнища, волочащиеся по земле.
Оба забывали. Безболезненно. Беспечально. Для них не было прошлого, будущего — только чистая ладонь настоящего. Пустая ладонь у ангела и у человека.
Огнеяр наблюдал за ними из кузни, не подходя близко. Он видел фигурки — и видел невидимые фигурки ангела, стоящие рядом. Видел, как они падают одновременно — и как оба поднимают их одновременно. Видел, как старик вспоминает — и ангел вспоминает вместе с ним. И как оба забывают — вместе.
Огнеяр знал: если старик умрёт — ангел исчезнет. И наоборот. Одно не бывает без другого. Пока старик расставляет фигурки, его ангел ещё жив. Пусть забыл небо, пусть не помнит долга — но жив. Держится.
Но однажды старик не поднимет фигурки. И ангел не поднимет.
Огнеяр молчал и ковал.