Глава 3. Девицы у колодца

* * *
Что ни вечер, то встреча девиц у колодца.
Анастасия — тихий свет зари. Она говорила мало, но каждое слово — как капля в железо: звонко и оставляло след. Елизавета — солнце за оконцем, всегда улыбалась, всегда кому-то кивала, будто знала что-то, чего другие не знали. За Ольгой, сказывали, братья — богатыри, ушли в поход и не вернулись, но Ольга не плакала, только губы поджимала, когда кто поминал. Варвара знала: ночь не будет вечной — она говорила это так, будто сама распоряжалась солнцем. В печи у Мариамны — пироги: она принесла их в узелке, и девицы ели и хвалили, а Мариамна краснела до ушей. Елена царское хранит колечко — никому не даёт примерить, только поглядывает, как блестит на пальце. Ирина тятю просит: «Запряги!» — ей бы в поле, ей бы в дорогу, не у колодца сидеть.
За мужем Агния: нетороплива, аккуратна, молчалива. Евдокия — жар, веретено в руках мелькает, слова мелькают, космы летят. Без мужа Анна расцвела, как слива, — и не тужит, и не ждёт. А Татиане всё вокруг чудно: и небо чудно, и отражение в воде чудно, и зачем девицы каждый вечер у колодца собираются — тоже чудно.
В платке узорном Ксения — что пава. Под сарафан не прячет каблучки, и стать такая, будто она не из уездного городища, а из столицы, о которой коробейники рассказывают. Смешны Марии девичьи забавы: она идёт журить подруг за язычки — мол, не болтайте, не позорьте, а сама болтает больше всех.
А из окон глядят им вслед купчихи. И днями, и вечерами восседают за самоваром, костерят кого ни поподя: и руки неумелые портнихи, и за мужьями надобен пригляд. А, раскрасневшись, вспомнят вдруг о поповне — что, де, за батюшкой-то всем в пример — живёт легко. На чай подуют, крендельком закусят, и уже за мужнины грешки берутся. Припомнят что и вовсе не бывало. А служка подвернётся: дать взашей, а то и сапогом.
А у девиц опять своё — всё женихи да принцы, длина ногтей и бровки насурьмить. Лишь Агния вздыхает по коробейнику — тому, что приходил весной с ларцом, продал ей ленту, посмотрел долго и ушёл. Ей бы к купчихам — тоску-печаль залить, да гордость не пускает.
И вот тут — вот тут начиналось странное.
Ксения, перетирая кому-то косточки, вдруг осеклась на полуслове. Глянула за дома — и увидела: тени шевелятся. Не от людей, не от скота — другие тени — будто горбатые, высокие. Что-то двигалось в переулках, где люди не ходят, между плетнём и углом, в полосе, куда свет от окон не дотягивается.
— Видела? — шепнула она Татиане, кивнув в ту сторону.
Татиана обернулась, прищурилась.
— Нет, показалось.
Но Ксения не отводила глаз. И тут — Мария, не зная того, начала осуждать одну из девиц вслух: и руки у ней кривые, и говор у ней скрипучий, и ходит вечно как побитая. И пока Мария говорила — солнце, уже и так низкое, стало красным. Бордовый край его разлился по крышам, по лицам, по воде в колодце. Словно от стыда — словно солнцу было стыдно слушать.
Девицы притихли. Потом — отшутились, засмеялись, пошли по дворам. Ксения шла последней. У поворота она обернулась и подняла голову — просто так, без причины, что-то потянуло её взгляд вверх.
И увидела звезду. Одну, раннюю, первую — ту, что появляется, когда небо ещё не совсем тёмное, но уже не светлое. Ксения смотрела на неё и не знала, зачем.
А у вечевого колокола, в это же время, ангелы этих девиц сидели и судачили — о тех же вещах. О женихах, о ценах, о недороде. Ангел Марии журит всех у колокола — как подопечная. Ангел Агнии сидит в стороне и молчит — будто и его ужалила змейка в сердце. Впрыснула тоску. Ангел Ирины, как и она, просится в дорогу — ёрзает, крыльями шевелит, но не встаёт. Ангел Ольги — единственный, кто помнит, как ушли её братья: сидит прямо, сжал губы, молчит.
И один из ангелов — ангел Ксении — вдруг замолкает. Смотрит на небо. Тихо говорит:
— Звёзды…
Остальные шикают:
— Какие звёзды? Холодно, колени ноют. Сиди уж.
Он замолкает. Опускает голову. Но в этот момент — в тот самый момент — Ксения в другом конце городища поднимает голову и тоже видит звезду.
Оба не знают, что смотрят на одно и то же.
Но оба — на секунду, на один вздох — перестают судачить. Перестают жаловаться. Остаются теми, кто они есть. Ангел и дева. Два взгляда, разделённых переулками и крышами, держатся за одну звезду.
А потом — мгновение погасло. Ангел снова опустил голову. Ксения пошла домой.
И только солнце, уже севшее за лес, ещё дымилось бордовым по краю — будто и впрямь ему было стыдно.