Глава 5. Поле брани

* * *
Старик-старейшина редко говорил связно. Большую часть времени он сидел у колокола, расставлял фигурки, собирал их обратно, сморкался в сатиновый платок и смотрел перед собой выцветшими глазами. Но иногда — раз в неделю, раз в месяц, когда уже никто и не ждал — его глаза яснели, спина выпрямлялась, и он начинал говорить.
Не с кем-то конкретным — с воздухом, с колоколом, с тем, кто готов был слушать. В такие минуты к нему подсаживались: дети — из любопытства, старики — из привычки, Огнеяр — потому что знал: в словах старика, путаных и обрывочных, спрятана правда, которую не найти больше ни у кого.
В тот день старик был ясен. Он сидел прямо, руки на коленях, и смотрел на закат — красное солнце висело над морем, и тень от колокола ложилась длинной полосой на вытоптанную траву.
— Поле было, — сказал он вдруг. — Далеко. За реками, за лесами. Поле брани.
Огнеяр отложил молот и подошёл. Гридень, сидевший у наковальни, поднял голову — и тоже прислушался.
— Вышли в поле братья, — продолжал старик, и голос его окреп, стал ровнее, будто он читал по невидимой книге. — Брат на брата. Кровь за кровь. Уже не вспомнят, чья.
Старик начал перечислять имена — медленно, будто пробовал их на вкус, будто каждое имя было камешком, который он клал в ряд, как свои фигурки:
— Ваптос. Варлаам. Варнава. Власий. Кукша. Коронат. Крискентиан. Индис. Инна. Иннокентий. Илий. Вонифатий. Всеволод. Вукол. Крисп. Кронид. Кутоний. Куфий. Ксанфий. Македоний. Максиан. Максим. Африкан. Афинодор. Акакий. Лавр. Лаврентий. Лаодикий. Лев.
Имена были разные — одни славянские, другие римские, третьи византийские, четвёртые и вовсе неведомые, будто из чужого языка, давно забытого. Но старик произносил их ровно, без запинки, как будто они все были братьями — одной крови, одного рода.
— Ваптос с Кукшей начали сражаться, — говорил старик, и руки его шевелились, будто расставляли фигурки на камне. — Ваптос колет — Кукша бьёт с плеча. Македоний бросился на Лавра. Вызов бросил Индису Вукол. Илий треплет Кронида, как мавра. Власий — коршун, Коронат — сокол.
Огнеяр слушал. Он видел: руки старика расставляют невидимых воинов на камне — там, где обычно стояли деревянные фигурки. Но сейчас фигурок не было. Старик расставлял имена.
— Африкан, Афинодор, Акакий — на слонах ревущих в бой пошли. Лаодикий, Лев схватили факел. Сухостой, как саван, подожгли.
Старик замолчал. Вдохнул — тяжело, со свистом. Потом продолжал:
— Максиан кричит Максиму: «Слева! Вонифатий, Всеволод и Крисп испугались огненного гнева — к нам бегут, без боя, брат, сдались!» Сеют панику Кутоний, Куфий, Ксанфий — Иннокентия зовут. Варлаам, Крискентиан, Лаврентий проклинают давний кровный счёт.
Голос старика дрогнул. Он остановился. Посмотрел на руки — пустые, без фигурок. Потом сказал тише:
— Крест, не меч, поднял в мольбе Варнава. «Братия, спасенье во Христе!» А Инна…
Старик замолчал. Глаза его помутнели — медленно, как небо затягивают тучами. Он открыл рот, попытался сказать ещё что-то — и не смог. Забыл.
Огнеяр ждал. Но старик уже не вспомнил. Он достал платок, промокнул глаза, сморкался в сатиновые цветы и горошек, аккуратно сложил платок, спрятал под кафтан. И затих.
Огнеяр не двинулся. Он сидел и думал о том, что услышал. Брат на брата. Кровь за кровь. Имена, которых никто не помнит. Огонь, который пожрал степь. И Варнава, который поднял крест, а не меч.
Инна. Кто такой Инна? Старик не договорил.
Огнеяр посмотрел на Гридня. Ангел сидел неподвижно, но глаза его были открыты — и в них, впервые за долгое время, Огнеяр увидел не усталость, а что-то другое. Узнавание? Страх?
— Ты знал их? — спросил Огнеяр тихо.
Гридень молчал долго. Потом сказал:
— Имена. Я слышал их. Давно. Не вспомню где.
— Ваптос. Варлаам. Варнава, — повторил Огнеяр. — Это имена ангелов?
Гридень закрыл глаза.
— Не помню. Но… когда он называл их… — Гридень не договорил. Крылья за его спиной вздрогнули — и снова обмякли.
Огнеяр вернулся в кузню. Постоял у наковальни. Не ковал — стоял. Думал.
Брат на брата. Ангел на ангела. Люди забывают, зачем бились — ангелы забывают, зачем хранили. Прошлое отражается в настоящем, как вода в луже: мутно, криво, но отражается.
А старик не договорил. «А Инна…» — и замолчал. Что Инна? Что сделал тот, чьё имя — Инна? Нож? Тьма? Предательство?
Огнеяр знал: старик не вспомнит. Может быть, завтра, может быть, через месяц — а может, никогда. Усталое сознание перелистнёт и эту страницу, как перелистывает все остальные. И имена, и поле, и огонь — всё исчезнет, будто не было.
Но Огнеяр запомнил. Все имена. По порядку. Как старик расставлял их — на камне, в воздухе, в памяти, которая тает.
Ваптос. Варлаам. Варнава. Власий. Кукша.
Он повторял их, как молитву. Или как список мёртвых.