Глава 6. Крылья Огнеяра

* * *
После той истории — мёртвый ангел на камнях, старушка, умершая к полудню — Огнеяр стал видеть то, чего не видел раньше.
Он и раньше видел ангелов: каждый день, с детства. Но раньше они были просто частью городища, как колокол, как прибой, как дым над крышами. Теперь он смотрел — и замечал.
Ангелы в городище не просто устали. Они разделились.
Одни — как ангел старика с фигурками — осели, опустились, стали похожи на своих подопечных. Сутулятся, кашляют, жалуются на погоду. Ангел Марии журит всех у колокола. Ангел Агнии сидит в стороне и молчит. Ангел Ирины ёрзает, крыльями шевелит, но не встаёт. Каждый — отражение. Каждый впитал то, что рядом, и стал тем, кем не хотел быть.
Другие стали злы. Их крылья почернели не от грязи, а от злобы. Они впитали не суету, а тёмное — зависть, трусость, подлость. И эти — не сидят у колокола. Эти живут в тенях, за домами, в переулках, куда люди не заходят. В тех самых переулках, где Ксения увидела горбатые силуэты, когда девицы судачили у колодца.
Они больше не хранят. Они мстят своим подопечным за то, что те не зовут, не слышат, не верят.
Между теми и другими — молчаливая война. Тихая, подспудная: никто не кричит, никто не взмахивает мечом — просто ангелы исчезают по одному. Утром сидел у колокола — к вечеру нет. Ушёл? Убит? Люди не знают. Ангелы у вечевого колокола не говорят об этом — посетуют и, махнув рукой, опять о ломоте в коленях да о погоде. Они разучились говорить о важном.
Огнеяр понимал: убийства ангелов — это начало войны. Ангелы убивают друг друга, потому что впитали человеческую жестокость — а человек не видит этого и не вмешается. Человек создал эту войну — своим равнодушием, своей слепотой — и человек должен её закончить.
Но как? Огнеяр — не воин. Он кузнец. Его оружие — молот, огонь, металл. Он не может сражаться с ангелами. Он не может ни убить, ни спасти. Он умеет одно: ковать.
И он куёт. Не меч — крылья. Он куёт крылья из железа, калёные — для себя. Знает, что не взлетит. Но упорство в его крови: взмах — удар! Взмах — удар! Будут крылья — будем жить! Наковальня гудела низким грудным басом, передавая послание Огнеяра земле. «Будут крылья — будем жить!»
Он куёт крылья, чтобы выстоять. Чтобы, надев их, не согнуться под ветром с моря, не опустить голову, когда прибой бьёт в камни, когда ночь давит на плечи. Чтобы, без страха встретить тех, кто убивает ангелов. Они придут за Гриднем. Обязательно придут погасить в нём свет. Огнеяр стоял прямо — и крылья за спиной были не обещанием полёта, а обещанием: не отступлю, не побегу в панике навстречу неминуемой смерти от удара в спину. Он останется здесь, на краю, и будет звать своего ангела-хранителя встать с ним плечо к плечу. Взмах — удар! Взмах — удар! Кто силён против ангела и человека?! Взмах — удар! Взмах — удар!
Гридень смотрит на эти ещё горячие железные крылья и качает головой:
— Зачем тебе крылья, Огнеяр? Ты не умеешь летать.
— А ты разучился. Кто из нас хуже? — отвечает Огнеяр, не отводя глаз от крыльев. — Знаю — не полечу. Но я расправлю мои крылья. Слышишь? — мои. Не дарованные небом. Не купленные у старьёвщика. Мои. И не для того, чтобы красоваться перед другими. Себе не дать упасть на колени. В грязь. В повседневность. В праздность и довольство. А хочешь, я отдам их тебе? Может быть, они предадут тебе уверенности в себе? Вспомнишь, кто ты есть? Встань со мной плечо к плечу. Научи летать. Я хочу стоять. И пусть они видят, что кто-то ещё смотрит на небо.
Гридень молчит. Потом тихо говорит:
— Они не любят, когда на них смотрят. Те, что в тенях. Им больно, когда их видят.
— И пусть, — говорит Огнеяр. — Пусть знают, что есть тот, кто видит, кем они стали.
Крылья готовы. Тяжёлые, грубые, не чета ангельским. В них нет лёгкости и изящества — в них есть прочность металла, который держит человека на земле.
* * *
Ночь. Огнеяр выходит на край обрыва. Прибой внизу бьёт в камень. Над ним — звёзды, те самые, на которые ангелы перестали смотреть. Те самые, что видел ангел Ксении, когда другие шикали: «Какие звёзды? Холодно, колени ноют».
Он надевает крылья. Железо ложится на плечи, тянет вниз к земле. Огнеяр заставляет себя выпрямиться. Он стоит. Он не полетит — он это знает. А теперь узнает, каково это, иметь за спиной крылья. Быть крылатым. Гридень, я сделал себя крылатым. Своими руками из железа и искры добыл себе крылья. Я хочу вверх.
Ангел, у которого крылья от рождения, сидит у наковальни и, впервые, не жалуется на спину. Немой укор язвит ангельское сердце. Огнеяр стоит над обрывом — и крылья скрипят на ветру, тяжёлые, некрасивые, неуклюжие. И этот скрип — громче любого слова, громче вечевого колокола ударяет в грудь.
Гридень выходит. Встаёт рядом — молча, опустив голову. Потом поднимает глаза на Огнеяра, на его железные крылья. Ангел слышит тяжёлое дыхание кузнеца. Но Огнеяр уже приноровился к ноше за плечами. Стоит. Не гнётся. Не снимает. Не сдаётся.
И Гридень говорит:
— Плечи опусти. Опусти. Вот так. И разверни лопатки — крылья должны лежать за спиной, а не торчать.
Огнеяр послушно опускает плечи. И чувствует: железо легло иначе — не давит, а держит.
— Теперь чуть вперёд наклонись. Не сильно. Крыло — не парус. Опора. Ты на него опираешься, а не оно тебя тащит. Вот. Так держи.
Гридень говорит — и сам не замечает, что он делает. Он вспоминает. Не головой — телом. Он рассказывает Огнеяру, как держать плечи, как дышать под крыльями, как балансировать на ветру — и с каждым словом его собственные крылья шевелятся. Чуть-чуть. Сначала одно — потом другое. Неопрятные, тяжёлые, но живые. Он вспоминает, каково это — носить крылья. Не волочить, не прятать, а носить.
И Огнеяр слышит: это тот самый голос, который шептал во сне. Тёплый. Далёкий. Тот, что болтал ногами на краю облака и мечтал о крыльях — не ангельских, а своих. Тогда, давно, когда перо лежало на ладони, тёплое и живое, а он — тот самый ребёнок смотрел снизу вверх — белокурый, с сажей на лице — и оба улыбались, не зная, что смотрят друг на друга.
— Вот ветер с моря — не сопротивляйся. Наклонись навстречу. Крыло само поймает. Оно живое, оно помнит воздух, даже если ты забыл...
Он замолкает. Потому что понимает, что говорит не про Огнеяровы крылья. Про свои. Себе говорит.
Огнеяр молчит. Не поворачивается. Не смотрит на Гридня. Знает — не надо.
И в этот момент тени за домами пошевелились. Ожили.
* * *
Они выходят не сразу. Сначала — шорох. Потом — шаги. Потом — силуэты в темноте, крылья чёрные, не сложенные, а прижатые к телу, как плащи. Их много — пять, семь, десять. Идут медленно, не торопясь. Зачем торопиться? Человек с железными крыльями — не воин. Ангел в рубище — не боец. Они пришли не сражаться. Они пришли посмотреть, как человек упадёт под тяжестью собственной затеи. Как ангел, который пытается вспомнить, снова забудет — потому что небо не отвечает тем, кто забыл его первым. А не забудет — у них есть мечи.
Они подходят ближе. Ветер становится вязким и тёмным. Огнеяр стоит. Он знает — идут. Железо на плечах, ноги упёрлись в камень, глаза неотрывно смотрят вдаль, за горизонт. Гридень рядом — крылья опущены, но не висят, а лежат. Подрагивают так, как перед взлётом.
И Гридень — вспоминает. Не умом. Костьми. Крыльями. То, как воздух входит под перо. То, как земля отпускает. То, как небо зовёт, и открывается на отклик. Стоит только расправить крылья.
Вспоминает облако — белое, плотное, тёплое внутри, как свежий хлеб. Вспоминает перо — маленькое, тёплое, от ладони. Вспоминает мальчика с белокурыми волосами и сажей на лице, который смотрел снизу вверх — и улыбался. Тот мальчик — вот он. Стоит рядом. С железными крыльями за спиной. Не летит. Стоит.
И ангел решается. Крылья — грязные. Ещё тяжёлые. Будто ржавые на сгибах. Но они расправляются — с хрустом, с болью, словно открывают двери после долгой зимы.
И Гридень взмывает.
Невысоко. На длину копья над обрывом, не больше. Но этого хватает. Ветер с моря бьёт в его крылья, и они — на секунду — светятся. Не светом, а памятью света: тем, что было, когда он летал и смотрел на звёзды.
Чёрные отступают. Не от удара — от страха, от зрелища. Ангел, который летает, когда все давно забыли, как это делается, — это острее меча. Это упрёк, от которого не спрятаться в переулке. Это свет, от которого не закрыться чёрными крыльями.
Они отступают — шаг, два, три — и край обрыва им навстречу. Они не видят последней кромки — они смотрят на Гридня, на его крылья, на этот свет, которого быть не должно. Они отступают ещё — и камень уходит из-под ног.
Они падают. Не все. Прибой внизу принимает тела. Рвёт. Камни и волны ломают чёрные крылья, как сухие ветки. Вода уносит перья — чёрные, мокрые, уже не живые. Прибой рокочет — ровно, глухо: «Свершилось».