Я закрываю глаза. Произношу Имя

I. Соблазн

Я закрываю глаза. Произношу Имя. Оно не звучит в ушах — оно вспыхивает в груди, и сердце делается светильником, в котором фитиль — молчание.
Так факир закрывает глаза и произносит Имя: первое — исключение мира, второе — утверждение Бога. Майя отступает, Атман проступает. Я черен, но прекрасен. Я сплю, но сердце мое бодрствует.
В этом состоянии — не сна и не бодрствования — приходят видения. Они не спрашивают позволения. Они входят, как хозяева.
Я вижу поэта, выкованного из плоти, — бесстыдного, юного, латунного. Он заталкивает свой призрак в свинец букв и создает двойное чудо: стих и себя. Башня — его судьба: без опоры, но карабкаться надо выше и выше. Самая естественная смерть — карабкаться без остановки. Он — человек-вампир, не имеющий тени; он с деревянной пчелой, в терновом венце, внутри стеклянной виноградины, где лепестки строк и улитка мысли.
Я не хочу быть этим поэтом. Но я уже он.
И я помню других: проклятых, что мчатся во мрак, гонимые вожделением. Вихрь тревожит их плоть, и она хлопает, как обветшалый стяг. Они бегут от бесконечности, но бесконечность — они сами. Я не хочу быть среди них. И не хочу быть холодным судией, осуждающим любовь. Я хочу раствориться в Имени.
Тогда приходит другое видение. Город, висящий в пустоте, из стекла и ветра. Люди сидят на высоте в невесомых креслах и мажут кисточкой — но это не живопись, а сотворение миров. По тропинке невесомости ходят, как по невидимому мосту; с обеих сторон — обрыв. Грудью плывет по воздуху здание, похожее на перевернутое Гэ, — летучая змея, лебедь этих времен.
Голоса: — Второе море сегодня безоблачно. — Да! Оно потушило пожар состояний. Это была его великая заслуга. — Я курю восхитительную мысль. Ее смолистая нега окутала мой разум. — С вами спички еды? Давайте закурим снедать.
И я слышу их учение: счастье человека — вторичный звук, оно вьется слабым хмелем около ствола мирового. Проще снять рубашку и лечь на морской песок, чем стать великим. Земля стала съедобной, и вот лев спит у меня на коленях, и я курю свой воздушный обед.
И тут же — другие чужие слова, сухие, как устав: о холодной бесполой духовности, о пустынной горе, о слуге Истины, которому не нужна слава. Я слушаю их — и холодею.
Я понимаю: это не мои слова. Это библиотека, открывшаяся при закрытых глазах. Но я повторяю их, потому что они красивы. Тогда Имя становится лишь рамкой для узора.
А ведь сказано: смысл всех практик — памятование. Обстоятельства могут помешать исполнить предписание Закона; ничто не может помешать помнить Бога. Шариат открыт во времени, Истина — без начала. Дух дышит, где хочет.
Когда факир закрывает глаза и произносит Имя — перед Богом, а не перед людьми, — он совершает весь Путь. Закрыть глаза — исключить мир; произнести Имя — утвердить Бога. Отрицание — нет божества; утверждение — кроме Бога. Угасание случайного с одной стороны; явление Сущности с другой. Бедность и Памятование. «Я черен... но прекрасен». «Я сплю, но сердце мое бодрствует».
Так Пробужденного изображают с закрытыми глазами и обнаженной грудью: не-проявление внешнего и проявление внутреннего.
Равновесие между Богом и человеком не может быть окончательным: неизменен только Бог. Иногда Он нарушает равновесие, чтобы дать новое, и факир переживает смерть: он еще знает — нет божества, кроме Бога, но уже не знает, кто он сам. Тогда остаются только Истина и Вера, а с ними — Терпение и Упование. Они не дают головокружению победить.
Я закрываю глаза. Произношу Имя. Мир исчезает. Остается только Имя. И в этом — все.

II. Отпущение

Я открываю глаза. Нет, еще не открываю. Я только хочу открыть. Но веки тяжелы, как если бы на них лежала вся тяжесть увиденного. Видения не уходят сразу. Они цепляются за края сознания, как мокрые одежды. Стеклянный город еще стоит в глубине. Поэт еще карабкается по башне без опоры. Проклятые еще мчатся во мраке.
Я спрашиваю себя: почему я задержался на поэте? Почему мне сладок стеклянный город? Ответ прост и горек: потому что я люблю образы. Я люблю их больше, чем Имя. Я готов повторять чужие слова, если они красивы. Но рамка не спасает, если внутри — идол.
Закрыть глаза — это не бегство. Это согласие не видеть многое, чтобы увидеть Единое. Раньше я закрывал их, чтобы мир исчез. Теперь я закрываю их, чтобы мир перестал быть моим хозяином. Я не воюю с ним. Я просто отказываюсь ставить его красоту на место Бога.
Произношу Имя. Оно становится тише, чем все, что я видел. И в этой тишине я различаю, что во мне не от Имени.
Вот поэт с деревянной пчелой. Это моя жажда славы, готовность карабкаться без остановки. Я отпускаю его. Он не враг. Он просто не я.
Вот стеклянный город. Это моя мечта о счастье без боли. Я отпускаю его.
Вот проклятые. Это моя тоска по наслаждению, которое само себя карает. Я отпускаю их. Я не сужу. Я просто не буду их кормить.
Я не говорю: это зло. Я говорю: это не последнее. Это знак, который я принял за цель. Это Майя, и потому я не буду ей служить.
Тогда приходит не видение, а белый свет, который еще не разделился на цвета. В нем нет меня. Есть только Имя. Я не знаю, кто я. Я знаю только, что Имя есть. Это факт, который держит меня, как рука держит падающего.
Я в такой ночи, когда Бог нарушил равновесие. Я не знаю, кто я и куда идти. Остаются только Имя, Терпение и Упование.
Раньше я делил: женственность, ведущая к любви, и бесполая духовность. Теперь вижу: это деление было клеткой. Имя не велит мне стать бесполым. Оно велит не делать из розы Бога. Я не отказываюсь от красоты. Я отказываюсь от рабства красоте.
Я вспоминаю омовение и делаю его внутри. Омываю руки от желания хватать. Уста — от слов, которые не были сказаны, но уже жили во мне. Лицо — от прятавшегося стыда. Голову — от гордости. Ноги — от своенравия.
Я не ищу экстаза. Экстаз — тоже видение. Я ищу трезвости, бедности без претензий. Чтобы у меня не было ничего, что я мог бы назвать своим перед Богом.
Я закрываю глаза. Произношу Имя. Мир не исчезает. Он становится прозрачным. За ним — не другой мир. За ним — Тот, кто не мир.

III. Возвращение

Утро. Я открываю глаза. Просто они открываются. Свет на полу — не символ. Просто свет. Пыль в нем — не знак. Просто пыль.
Встаю. Иду к воде. Вода холодная. Руки краснеют. Тру ладони, пальцы, запястья. Вода стекает. Полотенце жесткое.
Смотрю в зеркало. Лицо. Не молодое. Не старое. Просто лицо. Не ищу в нем стыда. Просто смотрю. Потом отхожу.
Выхожу. Двор. Камень. Трава пробивается среди камней. Ноги идут.
На углу — роза. Красная. Раскрытая. Пахнет. Я не говорю: это Майя. Я не говорю: это Бог. Я говорю: роза. И иду дальше. Она остается. Я не уношу ее. Она не уносит меня.
Навстречу — человек. Говорит о своих делах. Слушаю, не перебиваю. Киваю. Потом говорю сам — простые слова, не чтобы понравиться. Он уходит. Иду дальше.
День проходит в работе и усталости. Прихожу домой. Сажусь. Не ищу видений. Просто сижу. Потом закрываю глаза. Не чтобы мир исчез. Просто закрываю. И произношу Имя. Оно не звучит. Оно не светится. Оно просто есть. Я не знаю, кто я. Знаю только, что Имя есть. И этого достаточно.
Я не знаю, спасен ли я. Но я помню. Иногда. С перерывами. С ошибками. Но помню. Не потому, что я хорош. Просто потому, что Имя есть. А я — тот, кто его произносит.
Ложусь. Закрываю глаза. Не для видений. Для сна. Утром открою. И снова будет свет на полу. И пыль. И вода. И путь. И Имя. Не как рамка. Как то, что держит.