Дао, которое не жмёт

Однажды я, Ли Бо, поэт, пьяница и почётный гость бань Поднебесной, сидел в пару и спрашивал у луны, где купить платье. Луна молчала. Зато собутыльник мой Чан, торговец из Ханчжоу, трижды разорённый и трижды поднявшийся, а ныне просто пьяница с философским мироощущением и кабачковым носом, приоткрыл один глаз и сказал:

— Опять ты, Ли Бо, со своими вопросами. Платье приспичило ему, понимаешь. Вон у бабы спроси. Она у нас в третьем отделении десять лет ищет. Уже и мужика сменила, и баню, а платье ей не по талии!

— А ты откуда знаешь? — спрашиваю.

— А я, — говорит Чан, — шелком торговал. Мне про платья многое известно. Хочешь, расскажу?

Я налил ему и себе. Он устроился поудобнее, поддал пару и начал.

— Была девица с огоньком, от которого потом либо пожар, либо стихи. Захотела она платье. Не простое, а волшебное. С узорами радости, с лентами золотыми, с кудрявыми кружевами, с красной ниточкой. Говорили, что левый рукав — лунный, холодный, печали студит. Правый — алый, страстный, греет любовную водицу. Ворот — жемчуга и изумруды. Пояс — ангельское терпение и железная стойкость. А в карманах — танцы и женская интуиция. И как выяснилось позже, дырка от бублика.

Девица собралась и пошла. День идёт, два идёт. Песни поёт, носки вяжет, иногда плачет. Встречает людей. Одни говорят: «Дура, дома сиди». Другие: «Шерше ля фам, мадемуазель, но платье лучше в Париже». Третьи просто щупали ткань на плече и говорили: «Мадам, вам бы не платье, а лекарство по состоянию души». Девица шла дальше.

Пришла она на край света, где небо с землёй сходятся, как в коммуналке — скандалят, но живут. Сидит красноносая старушка. Глаза — два колодца. В одном — мудрость, в другом — самогон. Девица спрашивает:

— Бабушка, где платье счастливое?

Старушка долго молчала. Потом говорит:

— Дитятко, ты знаешь, сколько вас таких? Идут, идут. А платье рядом. Но ты его не видишь, потому что смотришь глазками. А надо — тем самым местом, которое в бане паром прогревают. Душой, что ли. Или седалищем. Да какая разница?

— Где? — девица оглянулась.

— В тебе. В каждой из вас это платье с рождения. Только не все решаются надеть. Боятся, что жмёт. А жмёт не платье. Жмёт чужая жизнь. Ты её сними сначала.

— Тут, — говорит Чан, — из-за печки вышел банник. Маленький, волосатый, глаза хитрые, в руках веник. Он поддал пару так, что девица вспомнила всех своих бывших. И заговорил:

— Я, конечно, не Чжуан-цзы, но однажды видел сон. Будто я — бабочка. Проснулся — а я банник. Потом заснул — а я уже девица, ищу платье. Проснулся — а я опять банник, но уже в Париже, у меня чулки и шляпа. Так кто кого ищет, а? Может, платье ищет тебя?

Девица призадумалась. А банник продолжает:

— В карманах того платья танцы. Только карманы — не снаружи. Они внутри. Интуиция там шепчет. Быль с небылью делит. Обман с правдой мирит. Воля, творчество, свобода. Ветер дунет — и юбка перекати-полем. Но если ветер — это ты сама, то и юбка — тоже ты. И вообще, всё — ты. Кроме меня. Я — банник. У меня своя иерархия.

— А застёжка? — спрашивает девица. — Говорят, не всем по талии.

— Застёжка, — говорит банник, — волшебная. Замочек, знаешь ли. Но он не на платье. Он на душе. У кого душа широкая — тому по талии. У кого узкая — тот всю жизнь на диете и в чужом платье.
Шепни ему четыре слова. Навек верные.

— Какие?

Банник поклонился, как трубадур, и пропел:

— Моё солнце — внутри меня.
Но если там только понедельник, оливье и мужчина, то сначала генеральная уборка. Потом солнце. Потом платье. Потом мужчины. Или не мужчины. Как пойдёт.

Девица закрыла глаза. Руки к груди. И почувствовала тепло - банную воду.

— Стало быть, девица, — рассуждает она с собой, — не надо никуда идти. Всё внутри. А платье — оно, может, и не нужно. Но красивое, зараза. Поэтому пусть будет.

— И что дальше? — спрашиваю я.

— А дальше, — говорит Чан, — повелось. Приходит женщина в баню — душу согреть. А платье её — всегда с ней. Только замочек шепни — и оно твоё. Но если банник подсмотрит — не удивляйся. Он же не Чжуан-цзы. Он банник. Ему тоже хочется красиво.

Чан замолчал, отхлебнул и посмотрел на меня, как маркиз.

А я, Ли Бо, налил себе ещё, посмотрел на луну и сказал: «Платье, которое можно найти, — не настоящее платье. Настоящее платье — то, которое не нужно».

— Согласен, — буркнул Чан. — Наливай.

А кувшин под полком, очнулся и добавил:

— Мне тоже. Я, между прочим, с самого начала слышал.

И я уснул. И мне снилось, что я — бабочка. А бабочке платье не нужно. У неё крылья. И между нами, ничего особенного: моё солнце — внутри меня.