не в том ответ что как молчанье сух Игорь Нехаенко

             ***

Не в том ответ, что сух, как мел в руке,
и не в дыханьи, спящем в уголке;
не всякий взгляд прочтет в узоре шторы
случайный знак, сулящий нам раздоры.
Но слово, обронённое впотьмах,
вдруг дребезжит в оконных номерах,
так обнажая комнатную стужу,
что страшно выдать замершую душу.
И в том печаль, что вежливый покой -
- лишь маска, тронешь трепетной рукой -
- и под стеклом, ;;;;[;] прячется тревога,
увидишь тень ненастья у порога.
Так старый быт, и правилен, и строг,
ледком привычек пустит на порог
лишь чуть снобизм, холодностью манер,
как в хмурый день понурый интерьер.
И лужица у дома, в три ручья,
покажет тучу — чья она? ничья...
Она парит над крышей, вечно над,
и этот мелкий, петербургский хлад
внушает мысль о хрупкости уюта.
Но пусто в чашке. Комнатная смута:
в углу за шкафом пыльная зима,
где тень обоев сводит нас с ума.
Сквозь занавеску свет едва горит,
и маятник навязчиво стучит.
О, лучше выпасть птицей из гнезда,
исчезнуть, раствориться без следа,
чем этой лжи послушно подпевать,
себя терять и вещь изображать!
Уж лучше встать, не опуская глаз,
и встретить взгляд в упор, в последний раз -
- тот долгий взгляд, что холоден и пуст,
пока неправда льётся с чьих-то уст.

«;;;;» - вселенная
__________________
***______________________
Не в том ответ, что сух, как известняк,
не в шепоте, вовлекшем нас в сквозняк;
не всякий взгляд прорежет эту темень,
но слова стук, что маятником в темя,
и обнажает, комнатный и голый,
тот страх, что в горле застревает колом.
И в том печаль, что вежливый оскал -
- лишь тонкий лед, что трещину пускал,
когда в зрачке, застывшем от испуга,
вскипает туч надвинувшихся вьюга.
Так старый быт, жестокий, как надсмотрщик,
нахмурит брови, лоб с угрозой сморщит,
ледком презренья свяжет наши мысли,
и глянцем луж, где фонари зависли,
нам отразит все судороги крыш
и неба надругательскую тишь.
И этот хлад, в суставы затекая,
оцепененьем душу бьет, калеча.
Пустеет дом. И штора вековая
пылится в темноте. Одышка. Вечер.
Окно забито. Свет угас давно.
Но рама дребезжит, идет на дно,
и в этой темноте, зажатой в гетто,
орбита окон требует рассвета!
О, лучше выпасть птицей из гнезда,
под колесо, под поезд - навсегда,
чем соучастником чужого шага фальши
себя терять и соглашаться дальше.
Уж лучше встать, сжимая кулаки,
в упор, привычкам старым вопреки,
- да, тыщу раз наперекор -
- с тем взглядом, где застыл немой укор,
пока со лжи срываются замки.

***

Не в том ответ, что сух, как черствый хлеб,
и не в дыханьи - этот мир ослеп;
не всякий взгляд скользнет за абажур,
где свет очертит злобный контур шкур.
Но слово, что сорвалось с тонких губ,
вдруг выдает, как этот космос груб,
когда на дне фарфорового круга
вскипает чая черная натуга.
А ужас в том, что, вроде бы, простой
ночевкой среди татей на постой -
- лишь пленка, наведенная рукой
(без всякого предчувствия « на кой…»)
на этот хрупкий, остывающий настой, -
никто не крикнет: «Подожди! Постой!»
Так старый этикет, снобизма глянец
ледком презренья покрывает чай,
чтоб отразить - о боже, невзначай! -
угрозу ламп, их выжженный румянец.
Тот мертвый свет, что бьет из-под каемки,
и этот хлад, вошедший в хруст соломки,
в оцепененье душу вводит вновь.
Остыл фарфор. И занавески бровь
скрывает угол, где густеет сырость,
где тень от чашки с плинтусом сложилась.
И абажура круг — как выжженное дно,
свет лампы злой, ворвавшийся в окно,
кричит в упор, мигая бесновато...
О, лучше чашкой выпасть из серванта,
и раскрошить края, разбиться в мелкий прах,
чем застывать в условьях и правах,
и подпевать надуманным речам,
себя теряя по глухим ночам!
Уж лучше встать, зрачками встретив свет,
в упор, в стекло, где оправданья нет -
- в упор той лампе, чей накал лучист,
пока язык чужой лжив, подл, не чист.
____________________________________