Чаша леса

Сказывают в наших местах про ложбину за речкой, где тропа срывается вниз к студеной воде, где дол вырезан глубоко, словно чаша, где сумрак стоит влажный от листвы. Кто сядет там на замшелый камень, тому дается тихий час. Сидишь один, внимаешь. Потом взбираешься вверх сквозь кустарник, держась за корни, к свету, льющемуся сквозь сплетение ветвей. Лес стоит там святилищем дикости. Всякий изгиб корня, всякий след копыта глаголет о Том, Кто прошел и оставил след. Душа, утомленная суетными речами, с затуманенным взором, умолкает наконец и приникает к земле, ибо земля есть Дом, равно как и твердь с планетами и созвездиями. Страшно в Доме сем произносить праздное слово.
Однажды ночью выпал снег. К утру лес принадлежал уже иному царству. Поле, куст и древо до самого окоема облеклись небесным кристаллом. Жизнь преобразилась и замерла в священнодействии. Водворилась зрелая тишина, благоухающая вечностью. С каждой ветви струилось вневременное благословение. Я стоял посреди сего сияния и разумел: все доброе собрано и хранимо в горсти Вседержителя. Минувшее обратилось в легкую пыль. Опираться подобает на опыт, как опираются на посох в пути, образы же, теснящиеся в уме, должно погружать в забвение, словно ненужные грамоты опускают в глубокую воду. Ибо Творец ведает, кем я был, кто я ныне и кем мне надлежит стать, и ведение Его полно и милосердно.
Долго я терзал себя вопросами, громоздил доводы, допытывался у книг и у людей. Любопытство манило разверзнуть бездны вселенной, исполины духа звали к небу и обещали познать древо по плоду его. Но чем жаднее я вглядывался в те бездны, тем уже становилась стезя спасения. Однажды вечером, изнемогший, я встал лицом к лицу с Создавшим меня и произнес единое слово: Боже! И нагромождение задач рассыпалось, как сухая листва от порыва ветра. Благословен зеленый луг под ногами, ибо от него начинается дорога в Рай. Благословен человек, чадо праха и неба, призванный стоять прямо. Звери склоняют хребет свой ниц к земле, человек выпрямлен кверху, и в прямизне сей завет его. Сердце же его нередко стелется по земле, ползет за корыстью и затворяет врата изнутри. Видел я и зверей, встающих на задние лапы в игре природы, словно по ошибке, и различал в том насмешливое зеркало собственной измены.
Малой доли просил я себе у Вышнего в те годы: уединенного крова, ночного светила над тихой водой, цветения у порога, потупленного взора возлюбленной, полного стыдливости и нежности. Годы я просил, река же несла свои воды невозмутимо в вечном течении своем, а свыше отвечало светлое молчание, оставляющее душу в бдении. Тогда постиг я, что Господь свободен и благ по естеству, и решение Его ведомо Ему одному. Никакое сладчайшее повторение Имени не принудит Его. Изъян пребывает в человеке, а не в сладости призыва. Истина требует терпения. Первая насыщает богоданный ум, второе образует саму жизнь. Свет должно пить, дабы стать тем, кто ты воистину есть. Жизнь должно принимать от утра к вечеру, идти своим путем и не утопать в мирской суете. Утвержденность в Боге есть утвержденность в спасении, а преданности приличествует доверие. Как зришь окрест красоту мира, так смотри внутрь, и мир станет свидетелем о Высочайшем, и внутреннее купно со внешним склонится пред Вершиной Блага.
Существенное должно всегда видеть, существенное должно всегда творить, существенное должно всегда слышать, и в существенном почивать. Так день и ночь помни смысл бытия твоего, и душа да устремится к Высочайшей Истине, возжелавшей тебя. Ум рассекающий дробит множество и объемлет все, покуда не заблудится, ум собирающий отставляет призраки и полагает меру. Второй выше первого. Утвержденность рождает ясность, ясность рождает безмятежность, и се есть душа и мера вещей. Все в Едином и Единое во всем, и знамение креста измеряет вселенную, где черта отвесная скрещена с чертою поперечною.
Жизнь же есть постоянный меандр, вечное движение туда и сюда, вовне и внутрь, подобно тому, как Пряхи прядут нить судьбы. Разум сперва созерцает Бытие само по себе в его наготе, потом зрит Бытие в вещах, и сие двойное движение повторяется без конца. Цепь являет, как образы бытия сцеплены звено за звеном. Ничто на земле не стоит особняком. Мудр тот, кто зрит целостность. Мир и время — нескончаемый меандр, попеременно соединяющий и разделяющий, и мир да предстанет тебе как Единое во всем, и все в Едином.
Открылось мне счисление как сонм стражей ритма, столпов незримого храма. В поступи их сочеталось круговращение светил и тихое чередование земных трудов, небесный устав и полевая страда. Века осыпаются, как листва дубравная под осенним ветром. Когда же множество приводится к Единому, душа постигает себя вновь и дивится. О святой порядок, в коем множество не разрывает единства! Славлю Давшего всякой вещи собственную ценность, Питавшего красотою мое нищее сердце. Пусть опыт часто отталкивал меня в сторону, я уразумел, что толчок тот указывал путь вверх.
Сочинители нередко судят собственную душу и домогаются покорить внешний мир, не слыша внутренней вести вещей. Самолюбование их беспредельно, они вязнут в болоте тонкостей, страждут от мимолетного, вместо того чтобы уготовить путь к Всемилостивому. И приходит конец, и никто не ведает почему, и равнодушная смерть переворачивает страницу. Я сам был таким пустословом, голова моя гудела, и я каялся: виновны все, виновен и я подавно. Ляжет белый покров на нивы, а сердце не убелится. О кормилица наша, чертог, уготованный благостью, как обезображен лик твой своеволием жильцов твоих!
А потом пришла зима, о которой должно поведать, ибо вы безутешны и мните меня крепким. Знайте: я прошел через то же, что ныне омрачает ваш мир. Так надлежало, дабы обрести обретенное без наставника, в одиночестве, блуждая во тьме. День за днем я видел, как бледнеет и леденеет сад моего мира, как ледяная десница сжимает мои сновидения, как хожу я, словно опустевший дом с закрытыми ставнями. Спасло меня от гибели действие, превышающее человеческое, введшее во тьму и изведшее вон, острота же ума уже обратилась в пепел, и сила помыслов истаяла. Если бы стоял я тогда без упования, впал бы в неисцельное безумие или наложил бы на себя руки. Но внутри была и действовала, как целебный пластырь, вера моя, хотя тогда не мог я ее постичь.
Рассвет исцеления настал ясный и пронзительно нежный, как свет, проходящий сквозь слюдяное оконце в нетопленой горнице. Все подвиглось в душе, как весенний ледоход, и паче всего вспомянулись первые годы жизни, подол матери, запах хлеба в теплых руках. Я заглянул в лицо кончине и ведаю ее горечь. Затем настал срок, когда отпустил я и помыслы, и хотения, предал огню житницы рассудка, дабы предстать безо всякого покрова пред Тем, Кто одевает полевые лилии, и в оскудении том обрел полноту.
Песнь глубока и превышает слово. Как взволновал меня заросший ров у проселочной дороги, ивняк, мутная лужица, отразившая небо, запах прелой листвы! Сладкой тревогой и радостью томилось сердце, звавшее: воротись, воротись! Прелый запах показался слаще садовых благовоний, и с завистью, с тоской я проезжал мимо. Песнь живет в крови. Чем полнее наследство, тем полнее голос. Я почуял древний след, воспринятый пращуром моим во младенчестве, и уразумел: души слиты в единую душу, дни собраны в единый День Господень. Свят, Свят Господь, наполнивший Дом Свой славою!