Сахалинские записки

Н.Л.

1
Город, в коем я родился,
затухает сигаретой.
А меня принявший остров
бодр уже, лучом согретый
самым первым в новом Риме.
Сладко солнце брызжет кровью.
Я не узнаю вас в гриме,
островное Подмосковье!
О, куда ты, чудо-остров,
гонишь трассами - машины,
тротуаром - пешеходов -
гладить гор твоих морщины?
Знаю, знаю, не скрывайся,
мёртвость этих глыбин - лжива:
реки стали - языками,
стены - кожей, и с залива
ветер стонет в окнах, в щелях.
Сонно золотится город.
Даль скрывает синий сумрак -
лоскут ночи - лижет горы,
словно пламя из конфорки
лижет на плите кастрюлю;
словно я, в похмелье горьком,
мысленно тебя целую.

2
Прижмись к груди моей! - ты слышишь? - сука! - умираю!
Я истребитель - твой! - так разбери - и хвастайся врагам! -
я помогу себя убить, подобно самураю! -
я лучше сам убью себя, чем буду слушать гвалт и гам
толпы евреев, жаждущих спасти Варраву, -
тем более, что на разбойника меня не поменять
(т9 подсказал мне рифму на Варшаву:
как Сталин взять ее хотел, так я хочу обнять
тебя). И я ахматовски готов отдать ребёнка -
но до него у нас не доползло -
шучу от боли дико, певчески и тонко -
тебе не первой называть меня козлом.
У Бога мёртвых нет - и нет плохой погоды -
и ненависти нет - и Бога тоже нет!
Но если Бога нет - то кто же держит гордым
мой согнутый безумием скелет? -
ты слышишь этот голос? - голос Божий! -
не слышишь, и не знаешь, и молчишь.
А я клянусь тебе - тепличный кибальчиш -
что это Он кусок отрезал кожи
материка и выбросил на море -
и получились эти острова -
и выросла могильная трава -
и траурная нефть полезла на оффшоре.

3. Останцы
считаю по пальцам:
кукушка-кукушка, сколько мне жить?
сколько ещё пальцев
переломать в истерике?

нет здесь кукушки.

но над горой летит орлан,
чернея, как горе в спокойном сердце,
в почти что безоблачном небе.

повесьте мне на шею
оберег-побрякушку
или камень.
в реке
омойте лицо моё
или утопите тело.

ответь мне, камушек,
неужели обратной дороги нет?
неужели всё уже было?
исполни, камушек,
моё желание:
сделай меня князем игорем -
пусть ярославна заплачет, захочет меня
обратить в солёный бриз и нерпу,
или пусть древляне
натянут меня на берёзы.
или же пусть я буду годом,
русским, девятьсот пятым, -
пусть пополам меня рубят саблею,
как сахалинскую землю.

да отправь бессрочно меня
на каторгу, нико'лае!
да лучше сделайте меня синтоистом
и вырвите из души то,
исконно русское, имя!

лучше работать вусмерть,
чем вусмерть пить.
лучше верить в тьму богов,
толком ни в одного
не веруя.
...нет, это ложь!
Нет, это ложь, я не желаю верить
ни дымным детям Аматерасу,
ни перпендикулярным крестикам
во имя Отца, Сына и Духа,
ни хаосу!
Я не желаю верить -  ни в твоё "не знаю",
ни в "никогда"!
Я буду пятым, годом пораженья,
а ты - причины годом будь, четвёртым:
мы сдавим наши цифры - и опять
кровавым флагом вынырнет победа!
Мы будем - слышишь? -
будем
сорок пятым
и проживём с тобой
до девяностых.

4
Смерть в этих местах
наступит позже, чем там,
вдалеке, дома.
Гигантский лист лопуха
на прощанье помахал.

5
Гроздь ягод
схватил бурундук
и слопал.

6
Прямые углы
улочек Тоёхары -
смысл смертей русских.

7
Здесь нет нацизма,
но много других интересных штук.
Трубач облизывает мундштук
ракушки, обвеянный бризом.
Здесь Николай лажал
и землю пахал уголовник.
В бухте - рыбная ловля.
Рисунки красивые на гаражах.
Здесь небо, встав с бодуна,
порой тошнит штормом.
Открой-ка шторы,
подуй на;
юго-восток,
за Лаперузу.
Быть может, в ответ
принесёт ветерок
гул японского сухогруза.
В порту с утра зазвенели вдруг
чаячьи крики.
На рынке - ворюг,
что в Коста-Рике.
Здесь губернатор, считай, Мадлен.
О, вот скамейка;
сесть поболтать бы, но на нуле
соцбатарейка.
И как представишь, что этот фон -
обратно китайцам или японцам,
то сердце резко сожмётся в патрон
и разожмётся.