Три жизни Девушки из Нагасаки

Как стихотворение перестало принадлежать автору

Есть стихи, которые живут дольше своих авторов. Есть стихи, которые живут вопреки своим авторам. «Девушка из Нагасаки» Веры Инбер — из вторых. Стихотворение, изданное в Одессе крошечным тиражом в книжке-малютке и позднее не включённое (или, возможно, исключённое) в собрания сочинений, пережило всё: и советский канон, и саму Инбер, и даже собственный оригинальный текст. К моменту, когда песню подхватил Аркадий Северный, а потом Высоцкий, от авторской версии осталось немного. Всё остальное переписала жизнь — или, точнее, народ.
Историю текста можно представить как три момента: три разных стихотворения, которые называются одинаково и звучат похоже, но рассказывают три разные истории.

I. 1922 год: юнга и татуировка

Первый текст — из книги «Бренные слова», Одесса, 1922 год. Пять катренов, без названия, по первой строке в оглавлении. Переписан из оригинального издания:

Он юнга, его родина — Марсель,
Он обожает ссоры, брань и драки.
Он курит трубку, пьёт крепчайший эль,
И любит девушку из Нагасаки.

У ней такая маленькая грудь,
На ней татуированные знаки…
Но вот уходит юнга в дальний путь,
Расставшись с девушкой из Нагасаки.

Но и в ночи, когда ревёт гроза,
И лёжа в жаркие часы на баке,
Он вспоминает узкие глаза
И бредит девушкой из Нагасаки.

Янтарь, кораллы, красные как кровь,
И шёлковую кофту цвета хаки,
И дикую и нежную любовь
Везёт он девушке из Нагасаки.

Приехал он. Спешит, едва дыша,
И узнаёт, что господин во фраке,
Однажды вечером, наевшись гашиша,
Зарезал девушку из Нагасаки.

-----

Это стихотворение содержит в себе элементы гротеска. Вся история хотя и является грустной по сути — девушку зарезали, — она юмористическая по тональности. Заведомо не про жизнь. Гашиш, нож, господин во фраке, юнга, везущий через полмира янтарь и кофту цвета хаки, — это рисунок, карикатура, оперетта. Стихотворение не претендует на психологическую глубину и не ищет её. Оно работает в регистре доведённой до абсурда экзотики: образы — это набор декораций, за которыми нет реальности. И это не недостаток, а приём: именно гротескная условность позволяет стиху мгновенно запоминаться и легко изменяться.
Ещё один элемент гротеска, менее очевидный, — оксюморон «дикая и нежная любовь». Дикость и нежность — взаимоисключающие понятия, и их стык создаёт тот же эффект лёгкого абсурда, что и фрак с гашишем. В портовой жизни, конечно, всё бывает, и, возможно, от дикости до нежности один шаг, но именно столкновение несочетаемых определений выдаёт в тексте литературную игру, а не попытку описать реальное чувство. Это ещё один штрих к портрету стихотворения — несерьёзного и оттого обаятельного.
Главный герой — юнга. Молодой, горячий, необузданный. Ссоры, брань и драки для него — стихия. Это позволяет молодому человеку самоутверждаться, казаться круче, заработать авторитет среди взрослых, хотя на самом деле — среди таких же полупарней на корабле. Он везёт любимой за тысячи вёрст янтарь, кораллы и шёлковую кофту — наивно, трогательно, мальчишески. Юнге это простительно.
У девушки — маленькая грудь и татуированные знаки. Это конкретная, телесная, но не отталкивающая деталь. Татуировка — часть японской традиции, а в портовом городе — норма, знак принадлежности к миру, в котором Инбер жила и который наблюдала. Никакой болезни, никаких стигматов — просто юная японка с татуировкой. Грустная баллада о мальчике и девушке из портового города, рассказанная с лёгкой усмешкой.

II. 1925 год: проказа и джига

Второй текст — из нотного издания 1925 года (Ленинград, АРС, музыка Поля Марселя, слова «В. Имбер»). Шесть катренов. Переписан из оригинального издания:

Он юнга, его родина — Марсель,
Он обожает ссоры, брань и драки.
Он курит трубку, пьёт крепчайший эль,
И любит девушку из Нагасаки.

У ней следы проказы на руках,
Но губы, губы алые как маки,
И удаляясь с Джигу, в кабаках
Танцует девушка из Нагасаки.

У ней такая маленькая грудь,
На ней татуированные знаки.
Но вот уходит юнга в дальний путь,
Оставив девушку из Нагасаки.

И в те часы, когда ревёт гроза,
Иль в тихие часы на баке,
Он вспоминает узкие глаза
И бредит девушкой из Нагасаки.

Коралл, рубины, алые как кровь,
И шёлковую кофту цвета хаки,
И дикую и нежную любовь
Везёт он девушке из Нагасаки.

Приехал он. Спешит к ней чуть дыша,
И узнаёт, что господин во фраке,
Однажды вечером, наевшись гашиша,
Зарезал девушку из Нагасаки.

-----

Здесь появляются два новшества, которые определят всю дальнейшую судьбу песни.

Первое — проказа. Вклинившийся невесть откуда второй катрен, отсутствующий в авторском тексте 1922 года, сообщает нам: «У ней следы проказы на руках». Потом, в народных версиях, проказа приживётся прочно и останется навсегда. Но вдумаемся: проказа — это страшная болезнь. Не безобидные пятнышки или шрамики, а тяжёлое, заразное заболевание, оставляющее пугающие следы на теле. Больных проказой изолировали в лепрозориях, в отдельных поселениях, не позволяли им общаться со здоровыми людьми. Ни один портовый кабак не пустил бы заражённую девушку танцевать перед посетителями. И маловероятно, чтобы здоровый юнга мечтал о романе с прокажённой, вёз бы ей через океаны кораллы и кофты.
Появившись, проказа закладывает трещину в хрупкий баланс гротеска, который был в оригинале. У Инбер гротеск был лёгким: нож, гашиш, фрак — опереточные атрибуты, не претендующие на правдоподобие. Проказа же — слишком реальная, слишком страшная деталь. Она вводит в текст серьёзность, к которой тот не готов. Получается диссонанс: юнга любит девушку, зная, что она тяжело больна, она танцует в кабаках, рискуя заразить посетителей (да и самого юношу), и все делают вид, что это нормально. Гротеск из лёгкого превращается в подневольный — не тот, который задуман, а тот, который возникает от неаккуратного добавления.

Второе — «удаляясь с Джигу».

Эта строка — явная опечатка. Если читать буквально, получается, что девушка удаляется с каким-то человеком по имени Джигу, чтобы танцевать в кабаках. Смысл рассыпается: кто такой Джигу? Зачем он здесь? Почему девушка уходит с ним танцевать, если вся история — про них с юнгой? Работа корректоров в издании 1925 года была явно небрежной, даже в фамилии автора допущена опечатка — «Имбер» вместо «Инбер».
Но далее, как мы увидим, корректором выступил народ — он «исправил» опечатку про джигу, но исправление породит новую проблему.

Третье — алый цвет.

У Инбер в оригинале слова «алый» нет вообще — только «красные как кровь». «Алый» появляется причем дважды в нотах 1925 года, и первое его появление оправдано: оно работает как противопоставление. «У ней следы проказы на руках, / Но губы, губы алые как маки» — болезнь на руках, и вдруг — живые, яркие губы. Контраст «но» усиливает: следы болезни — это, конечно, плохо, но зато губы — алые, то есть не просто красные, а напряжённо, кричаще красные. «Алый» здесь — усиление, и оно работает на образ.
Но дальше, в четвёртой строфе, «красные» тоже заменяют на «алые»: «Кораллы алые как кровь». Второе «алый» уже не несёт функции противопоставления — оно просто дублирует первое. Два усиления подряд в коротком стихотворении — это перебор: слово, которое в первый раз сработало как контраст, во второй раз теряет силу и начинает раздражать как тавтология. К тому же возникает вопрос: «алый» — это как что: как кровь или как маки? Тот, кто видел кровь и маки, всегда скажет, что у них разный цвет. И вообще «алый» подразумевает яркость, свежесть, а кровь — это уже нечто другое. У Инбер «красные как кровь» было точнее. Однако в издании 1925 года оставили оба «алых» и ничего менять не стали.
Стоит добавить, что в нотах 1925 года есть мелкие замены: «оставив» вместо «расставшись», на «полубаке» вместо «на баке», «чуть дыша» вместо «едва дыша». Есть и не вполне равноценные, например, «рубины» вместо «янтаря». Это уже можно охарактеризовать как начало процесса отдаления: текст отдал швартовы и начал дрейфовать, уходя от официального авторского варианта.

III. Народный текст: капитан, блузка и карие глаза

Третий текст — народный, в качестве которого имеет смысл взять исполнение Высоцкого или гуляющие по эстраде варианты, близкие к нему. Здесь текст представлен в интерпретации Халид (списан с фонограммы):

Он капитан и родина его — Марсель.
Он обожает споры, шумы, драки,
Он курит трубку, пьёт крепчайший эль
И любит девушку из Нагасаки.

У ней следы проказы на руках,
У ней татуированные знаки,
И вечерами джигу в кабаках
Танцует девушка из Нагасаки.

У ней такая маленькая грудь,
И губы, губы алые как маки.
Уходит капитан в далёкий путь
И любит девушку из Нагасаки.

Кораллы алые как кровь
И шёлковую блузку цвета хаки
И пылкую, и страстную любовь
Везёт он девушке из Нагасаки.

Вернулся капитан издалека,
И он узнал, что джентльмен во фраке,
Однажды накурившись гашиша,
Зарезал девушку из Нагасаки.

У ней такая маленькая грудь,
А губы, губы алые как маки.
Уходит капитан в далёкий путь,
И любит девушку из Нагасаки…

Уходит капитан в далёкий путь,
И любит девушку из Нагасаки…

И в дикий шторм, когда ревёт гроза,
И в тихие часы на полубаке
Он вспоминает карие глаза
И бредит девушкой из Нагасаки.

Он вспоминает карие глаза
И бредит девушкой из Нагасаки.

-----

Здесь сразу заметны три уровня изменений.

Капитан вместо юнги

Народ повысил юнгу в капитаны — и это самое значительное превращение. И от него многое пошло-поехало, так как вся история для юноши типична, а для капитана — нет.
Юнга участвует в ссорах, драках, пьянках — это позволяет ему самоутвердиться и казаться круче. Капитан — это уже другой человек. Он отвечает не только за себя, но и за корабль, и за трудовой коллектив. Систематическое участие в пьяных драках для капитана — путь к потере судна, а то и свободы. Юнга может позволить себе безрассудство, капитан — нет.
Юнга везёт за тысячи вёрст своей любимой янтарь, кораллы и блузку — это наивно, но трогательно. Для капитана — взрослого, опытного человека — такой подарок выглядит глуповато. Капитан, казалось бы, должен везти что-то более солидное.
Почему народ решил заменить юнгу на капитана? Вероятно, потому, что капитан выглядит авторитетнее. Юнга — это мальчишка, полуребёнок. Его страдания могут вызвать скорее улыбку, чем сочувствие. Капитан — это человек с жизненным опытом, статусом, ответственностью. Для дворовой песни, где обычно развёртывается драма, герой должен быть сильным и независимым, следовательно, капитан подходит лучше.
Есть и ещё одно соображение. В советской песенной (стихотворной) традиции «капитан» — слово с положительным зарядом: «Капитан, капитан, улыбнитесь», «Быстрокрылых ведут капитаны…». Юнга же, при всей своей романтике, — фигура подчинённая, почти бесправная.

Джига: исправленная опечатка с новым диссонансом

«Удаляясь с Джигу, в кабаках» народ исправил, и получилось: «И вечерами джигу в кабаках / Танцует девушка из Нагасаки». По сути, это верное исправление: теперь «джига» — название танца, а не имя постороннего человека. Девушка танцует джигу в кабаках — и смысл возвращается на место.
Но возникает новый диссонанс. Джига — это ирландский танец, живой, ритмичный, с характерным дробным шагом. В портовых кабаках Нагасаки джигу вряд ли танцевали. И уж точно этим не занимались японские девушки. Джига так же неуместна в Нагасаки, как, цитируя Высоцкого, «в бане пассатижи». При этом, если такие слова, как гашиш и фрак, работают на гротеск, то джига просто выпадает из образа. Это слово как раз и вставлено ради собственной красоты, то есть «для красного словца», которое народ легко усваивает, особо не задумываясь.
Впрочем, справедливости ради: весь образ «девушки из Нагасаки» — не этнографический очерк, а набор экзотических декораций. Японка с татуировкой, танцующая ирландский танец в портовом кабаке, — это не более абсурдно, чем французский капитан, везущий ей кораллы и кофту цвета хаки.

Проказа, карие глаза, блузка и оксюморон

Тема проказы — это деталь болезненная и трудносовместимая с образом романтической истории. Но в народном сознании «следы проказы», вероятно, утратили конкретное медицинское значение и превратились в условный знак: что-то экзотическое и одновременно трагическое, неотвратимое, из-за чего девушка — изгой, а любовь к ней — подвиг. Проказа стала метафорой, и как метафора она работает: усиливает драму, делает чувство юнги (или капитана) ещё более отчаянным.
Узкие глаза из оригинала превратились в карие. Это уже не этническая, а чисто русская подстановка: карие глаза — привычный романтический образ. Японка с карими глазами, возможно, существует только в этой песне, и с точки зрения антропологии это нонсенс — но в логике песни не больший, чем всё остальное.
Кофта стала блузкой. «Кофта цвета хаки» звучит экзотичнее, «блузка цвета хаки» — бытовее. Народ двигал текст в сторону более привычного лексикона.
И, наконец, оксюморон «дикая и нежная любовь» — авторская игра с несочетаемыми определениями — народ тоже «выпрямил», заменив на «пылкую и страстную любовь». Пылкая и страстная — это нормально, это привычно, это не вызывает вопроса. Но именно потому, что не вызывает, — теряется та лёгкая гротескная искра, которая была в оксюмороне. Ещё одна деталь, в которой народный текст последовательно меняет игру на серьёзность.

IV. «Наевшись» и «накурившись»: гашиш как тест на гротеск

Между авторским текстом и народным есть ещё одно расхождение, которое легко не заметить, — потому что оно кажется чисто лексическим. В оригинале Инбер (1922) и в нотах 1925 года написано: «Однажды вечером, наевшись гашиша». В народной версии у Халид: «Однажды накурившись гашиша». Одно слово — а разница принципиальная.
«Наевшись гашиша» — необычно. Гашиш действительно употребляют не только курением: его добавляют в пищу и, возможно, в чистом виде принимают перорально. Так что сказать «наелся гашиша» в буквальном смысле можно, хотя это воспринимается как не самый известный способ. Не будем судить, правильно это или нет — но, возможно, это очередной элемент гротеска, и глагол «наевшись» применительно к гашишу звучит намеренно комично. В контексте стихотворения это работает: господин во фраке, который наелся гашиша и зарезал девушку, — это карикатура, бульварная картинка в духе одесского модернизма.
«Накурившись гашиша» звучит реалистичнее и потому скучнее. Народ, заменив «наевшись» на «накурившись», поступил так же, как с юнгой и капитаном, как с оксюмороном и карими глазами: «исправил» странную, не вполне привычную деталь на более понятную. Но правильность убивает гротеск и вообще ослабляет восприятие. И теперь история про господина во фраке — это уже не оперетта, а почти милицейский протокол. История стала правдоподобнее — и потеряла лёгкость.
Здесь работает тот же механизм, что и с проказой, и с капитаном, и с оксюмороном: народный текст последовательно «выпрямляет» гротеск, превращая его в драму. Проказа — реальная болезнь вместо абстрактных «татуированных знаков». Капитан — реальная должность вместо юнги-мальчишки. «Накурившись» — более привычно звучащий способ употребления вместо комичного «наевшись». «Пылкая и страстная» — вместо оксюморонного «дикая и нежная». Каждое исправление по отдельности выглядит логично, но в сумме меняет жанр: вместо лёгкой баллады-карикатуры получается сентиментальная драма с трагическим финалом.

V. Цена повышения в должности: пример — потерянная рифма

Превращение юнги в капитана потянуло за собой изменения, которые заметны при внимательном прочтении.
У Инбер (1922) финальный катрен начинается так: «Приехал он. Спешит, едва дыша». В 1925 году написано: «Приехал он. Спешит к ней чуть дыша». В народном варианте мы видим: «Вернулся капитан издалека». На первый взгляд — простая замена. Но за ней стоит вынужденное жертвоприношение.
«Едва дыша» или «чуть дыша» — это юношеское. Мальчишка, примчавшийся через полмира к любимой, бежит по улице, задыхаясь, от бега или от волнения — это трогательно и естественно. Капитан, солидный человек с жизненным опытом, бегущий к девушке «едва дыша», — это уже не трогательно, а комично. Представить, что капитан настолько впал в детство, что везёт девушке кораллы и блузку, ещё можно. Но сказать, что солидный человек идёт на встречу девушке, да так волнуется, что «едва дышит», — невозможно. Народ это почувствовал и убрал.
Но вот какое дело. «Едва дыша», прекрасно рифмовалось с «гашиша». Убрав «дыша», народ потерял рифму. Вместо неё появилась «издалека / гашиша». Эта рифма слабая, приблизительная, и, конечно, уступает по воздействию «дыша / гашиша».
Это типичный пример того, как работает народная переработка: одно изменение влечёт другое, а то — третье, и каждое звено цепочки, мягко говоря, не улучшает текст. Юнга стал капитаном, но капитан не может бежать «едва дыша». Убрали это, но потеряли рифму — замену не нашли, вставили то, что подходит лишь приблизительно. И никто на этом не остановился, потому что некому было «нажать стоп-кран»: народный текст не имеет редактора.

VI. Реставрация: вернуть юнгу и убрать проказу

Три текста, два искажения — каждое на своём уровне. Но что, если попытаться развернуть процесс вспять? Попробовать вернуться к причалу, от которого отошли 100 лет назад. Не просто зафиксировать, как стих деградировал от версии к версии, а предложить рабочий вариант, основанный на словах 1922 года, пригодный для пения — например, под минусовку Халид.
Задача в этом случае будет такая: взять авторский текст Инбер 1922 года — без проказы, без джиги, без капитана, без карих глаз — и перестроить его под «раскладку», которую используют современные исполнители, например, Халид. У неё песня строится так: основная последовательность куплетов, затем повтор второй строфы с удвоением последних двух строк и финальный катрен про бак, заменённый на полубак, тоже с удвоением. Это даёт песне дыхание, протяжность, возможность задержаться на образах и уйти в рефрен.
Вот так в похожей раскладке может выглядеть реставрация:

Он юнга, его родина — Марсель,
Он обожает ссоры, брань и драки.
Он курит трубку, пьёт крепчайший эль,
И любит девушку из Нагасаки.

У ней такая маленькая грудь,
На ней татуированные знаки…
Но вот уходит юнга в дальний путь,
Расставшись с девушкой из Нагасаки.

Но и в ночи, когда ревёт гроза,
И лёжа в жаркие часы на баке,
Он вспоминает узкие глаза
И бредит девушкой из Нагасаки.

Янтарь, кораллы, красные как кровь,
И шёлковую кофту цвета хаки,
И дикую и нежную любовь
Везёт он девушке из Нагасаки.

Приехал он. Спешит, едва дыша,
И узнаёт, что господин во фраке,
Однажды вечером, наевшись гашиша,
Зарезал девушку из Нагасаки.

У ней такая маленькая грудь,
На ней татуированные знаки…
И вот уходит юнга в дальний путь,
Расставшись с девушкой из Нагасаки.

И вот уходит юнга в дальний путь,
Расставшись с девушкой из Нагасаки.

Но и в ночи, когда ревёт гроза,
И лёжа в жаркие часы на баке,
Он вспоминает узкие глаза
И бредит девушкой из Нагасаки.

Он вспоминает узкие глаза
И бредит девушкой из Нагасаки.

-----

Что сделано

Сохранено всё авторское. Юнга остался юнгой — мальчишкой, которому простительно ввязываться в драки и везти через океан кораллы и кофту. Глаза остались узкими — этническая деталь, работающая на образ японки, а не на привычно-романтический штамп «карие глаза». Кофта осталась кофтой, янтарь — янтарём. Проказы нет. Джиги нет. Оксюморон «дикая и нежная любовь» — на месте. Господин во фраке — есть, но он был и у Инбер: это часть исходного гротеска, и удалять его нет причин. Исходный текст 1922 года остался вообще нетронутым.
Добавлены повторы. После пятой строфы (финал истории — убийство) возвращается вторая строфа — с минимальным изменением: «Но вот» заменено на «И вот». Это переключение из прошедшего в настоящее-длящееся: юнга снова уходит в путь, и всё начинается заново. Потом — третья строфа, тоже с удвоением двух последних строк. Эффект — как у Халид: песня не заканчивается страшным финалом, а уходит в круг, в бесконечное вспоминание. Юнга помнит — и будет помнить.

Что это даёт

Реставрация — не попытка «исправить» песню или упрекнуть тех, кто её пел в другом виде. Народный текст имеет свою эстетику и свою правду: капитан, проказа, карие глаза, пылкая и страстная любовь — это уже другой текст, который живёт по своим законам. Но если цель — спеть песню так, как она могла бы звучать, если бы текст не ушёл в народ, — то этот вариант ближе всего к авторскому замыслу. Или, как сейчас штампованно говорят, «бережно» сохраняет написанное автором.
Получается нечто любопытное: лёгкий гротеск Инбер, перенесённый в форму дворовой песни, не теряет очарования — а, может быть, и приобретает новое. Когда после истории про убийство, совершённое господином во фраке, снова звучит «у ней такая маленькая грудь, на ней татуированные знаки» — это не сентиментальность, а горькая, почти циничная ирония: жизнь продолжается, юнга снова уходит в путь, и снова — «расставшись с девушкой из Нагасаки». Только теперь мы знаем, чем это кончится.

Вместо заключения

Три текста — три разных произведения.
Первый, авторский (1922) — лёгкий гротеск: мальчик, девушка, татуировка, нож, гашиш, оксюморон «дикая и нежная любовь». Стихотворение, которое знает, что оно несерьёзное, и оттого обаятельное.
Второй, нотный (1925) — попытка адаптации: вставной катрен про проказу с опечаткой про Джигу. Текст, в котором гротеск начинает буксовать, потому что проказа слишком реальна для лёгкой оперетты.
Третий, народный — капитан, карие глаза, блузка, джига, «пылкая и страстная» вместо «дикой и нежной», «накурившись» вместо «наевшись», слабая рифма «издалека / гашиша» вместо точной «дыша / гашиша». Текст, в котором гротеск окончательно сменился драмой. История стала серьёзной — и одновременно ещё более абсурдной, потому что серьёзной стала не та история, которая была опубликована Инбер.
Песня живёт, каждый, кто её поёт, немного переписывает. И чем дальше — тем больше. Инбер, не включившая стихотворение в собрание сочинений, скорее всего, поступила правильно — это уже не совсем её стих. Хотя, скорее всего, были и другие мотивы отречься от стихотворения. Мы не знаем, слышала ли она, как исполнял песню Аркадий Северный или Владимир Высоцкий — хотя вполне могла. Нам неведомо, что она сказала, узнав, что её юнга стал капитаном, девушка оказалась больной, кофта сменилась на блузку, оксюморон подменили штампом, а точную рифму — слабой. И, честно говоря, вряд ли узнаем.