Сергей Поганкин. глава первая. Утро Пскова

   Петухи в Пскове кричали рано — раньше, чем первые лучи солнца касались крестов на куполах. Их голоса поднимались над крышами, над частоколами, над дымными трубами, и казалось, что сам город просыпается вместе с ними: тяжело, неохотно, но неизбежно, как просыпается всякий живой организм, которому положено трудиться от зари до зари.
    Улицы Пскова  были кривы и узки, мощены деревом там, где побогаче, и просто утоптаны землёй там, где победнее. После ночного дождя они раскисали, и по ним тяжело было идти, но люди шли — потому что дело не ждёт. Шли кузнецы к своим горнам, шли кожевники к чанам с дубильными растворами, шли торговцы к лавкам, чтобы до первого покупателя разложить товар. Шли женщины с вёдрами к колодцам, шли мальчишки-подмастерья с инструментами, шли старики, которым уже некуда спешить, но которые всё равно выходили на улицу — по привычке, по памяти, по потребности видеть, что мир ещё стоит.
     Над городом плыл звон. Сначала один колокол — низкий, тягучий, будто из самой земли идущий. Потом второй — звонче, выше, торопливее. Потом третий, четвёртый, пятый — и вот уже весь Псков наполнялся этим звоном, будто воздух становился плотным и вибрирующим, как натянутая струна. Церквей в Пскове было много — больше, чем в иных городах, и каждая звонила по-своему, своим голосом, но вместе они создавали один общий хор, который нельзя было спутать ни с чем.
     Этот звон был для псковичей не просто звуком. Это был отсчёт времени, призыв к молитве, напоминание о том, что над суетой есть нечто большее. И в то же время — это был голос самого города, его дыхание, его жизнь.
  По улицам шли люди. Кто-то крестился на церковь, проходя мимо. Кто-то кланялся знакомым. Кто-то перебрасывался короткими словами — о ценах на лён, о вчерашнем пожаре на Запсковье, о том, что у Гаврилы-льняника дочь просватали. Новости в Пскове разносились быстро: не успеешь отвернуться — уже весь посад знает.
   А над всем этим — над кривыми улочками, над дымными трубами, над звонкими колоколами — стояло небо. Серое, низкое, тяжёлое, как и сама жизнь. Но в нём уже пробивались первые проблески — тонкие, робкие, обещающие, что день будет.
    Сергей вошёл в отчий дом, пригнувшись в дверях, — привычка, оставшаяся от долгих дней в дороге, где потолки были ниже, а двери уже. Ему было тридцать. Не мальчик, не юнец — мужчина в той поре, когда тело ещё не отяжелело, но уже налилось силой, и каждый шаг его был нетороплив и уверен, будто он знал: спешить некуда, потому что всё, что нужно, никуда не денется.
      Он был высок — выше отца, выше многих в Пскове. Плечи широкие, руки длинные, с узлами вен на запястьях, привыкшие держать и поводья, и счётные палочки, и руку партнёра при сделке. Лицо его не было красивым в том смысле, в каком красят девичьи песни, — но в нём было то, что заставляло людей на торгу говорить с ним иначе, чем с другими. Скулы твёрдые, подбородок с ямочкой, оставшейся с детства, глаза серые, спокойные, с той особенной внимательностью, которая не давит, но от которой трудно укрыться. Волосы тёмно-русые, подстриженные в кружок, лежали ровно, чуть вились на концах. Борода — купеческая, ухоженная, с проседью у висков, которую он не выводил: в тридцать лет она придавала вес, а вес в торговых делах.
      Одет он был по-дорожному, но не по-бедному.
    На нём был кафтан тонкого тёмно-синего сукна, длинный, до колен, с узкими рукавами.  Воротник — высокий, стоячий, отороченный не жемчугом, не золотом, а тёмно-красным сафьяном, затёртым на сгибах. Пояс — широкий, кожаный, с медной пряжкой в виде головы льва, к которому подвешен небольшой кошель с деньгами и гребень. Штаны — порты из тёмного сукна, заправленные в сапоги из красной юфти, мягкой, с наборным каблуком, стоптанным на левую сторону — он много ходил, много ездил, много стоял . На плечах, поверх кафтана, — однорядка серо-зелёного сукна, без воротника, с длинными рукавами, которые он то и дело подтыкал под пояс, чтобы не мешали.
     На голове — колпак из тёмного бархата, высокий, с меховой опушкой из беличьего меха, чуть сбитый набок от ветра. В руке — посох с серебряным наконечником, не для хвастовства, а для дороги: зимой лёд, летом грязь, а ноги купца — его капитал.  Он пах дымом и дальней дорогой.
   
   Отец, Иван Поганкин, ждал его в горнице. Не в той, где принимали гостей, а в малой, где решались дела семьи. Иван сидел у печи, в кресле с высокой спинкой, — не потому, что ноги не держали, а потому, что так было заведено: глава дома сидит, а вошедший стоит, пока не скажут сесть. Седой, с лицом, изрезанным морщинами, как кора старого дуба, но с теми же серыми глазами, что и у сына, — только жёстче, суше, будто видевшими больше, чем хотелось бы. Иван носил шубу из лисьих мехов, крытую тёмно-вишнёвым сукном, и мурмолку — высокую шапку с плоской тульей и меховыми лопастями, пристёгнутыми серебряными пуговицами . На пальце — перстень с печаткой, которой он закреплял грамоты и векселя. Человек, которого в Пскове знали все, кто торговал, и боялись те, кто не платил вовремя.
    Он не встал навстречу сыну. Не потому, что не рад, — потому что радость в купеческом доме не выражали объятиями. Он смотрел, как Сергей входит, как кланяется в пояс, как выпрямляется. Смотрел на его лицо, на одежду, на то, как он стоит. Смотрел так, как смотрят на товар перед тем, как назвать цену.
     И в этом взгляде было всё, что отец не говорил словами: ты справился. Он отправлял сына в Новгород с торговыми делами.
     Новгородские дела — нелёгкие. Лён, пенька, воск, сало — всё, что Псков веками отправлял на запад и на восток, всё, что держало род Поганкиных на поверхности, — всё это прошло через руки Сергея. Он не просто довёз товар и вернул деньги. Он смотрел. Он заметил, какие цены дают в Новгороде за юфть, какие — за лён,  чем торгуют шведы на гостином дворе, что говорят о псковских товарах в Дерпте и Нарве . Он знал, что новгородские купцы скупают псковскую пеньку дешевле, чем могли бы, и что если найти прямой выход на Нарву, можно взять на четверть больше. Он не писал об этом отцу — такие вещи не пишут, их говорят глаза в глаза. Но он привёз это в себе, как привозят серебро в кошеле.
    Иван видел это. Он видел, что сын не просто исполнил поручение — он думал. А думающий купец стоит дороже удачливого. Удача приходит и уходит. Умение остаётся.
— Садись, — сказал Иван, наконец.
    Сергей сел на лавку у стены, не на кресло — на кресло имел право только отец, пока был жив. Он положил посох рядом, снял колпак, провёл рукой по волосам. В горнице пахло воском и сушёными травами. За окном кричали петухи — те же самые, что и утром, когда он только въезжал в город, но теперь их голоса казались другими: не призывом, а подтверждением. Он дома. Дело сделано. Отец доволен.
— С чем вернулся? — спросил Иван.
    Сергей поднял глаза. В них не было ни гордости, ни желания похвастаться. Только спокойная готовность говорить о деле.
— С прибытком, батюшка. И с разговором.
    Иван кивнул. Он ждал. Сын, вернувшийся с прибытком и разговором, — это сын, который однажды сможет сесть в это кресло. Но пока кресло было занято. И это тоже было правильно.


[Историческая справка: В XVII веке псковские купцы носили традиционную русскую одежду — кафтаны, зипуны, однорядки, порты, сафьяновые сапоги. Богатые купцы предпочитали сукно, шёлк, бархат, меха. Головные уборы — колпаки, мурмолки, шапки с меховой опушкой. Борода считалась признаком благочестия и солидности, брадобритие осуждалось церковью . Псков в середине XVII века был крупным торговым центром, связанным с Новгородом, Нарвой, Дерптом и другими городами. Основные экспортные товары: лён, пенька, кожи (юфть), сало, воск, мёд . Сергей Поганкин действительно разбогател на торговле салом и другими товарами .]