Догвилль

ДОГВИЛЛЬ (пока еще в проекте)

Драматическая поэма в стихах
по мотивам одноимённого фильма
2003 года.

От автора

«Догвилль» — история о человеке: о его способности сострадать и о том, как легко доброта становится обязанностью, а благодарность — оправданием жестокости. В маленьком городке Грейс помогает людям, трудится и старается стать своей. Но постепенно жители начинают считать её труд своей собственностью, а её бесправие — чем-то привычным и потому допустимым.
В моей интерпретации важно помнить: в Догвилль прибыла не просто беглянка. В образе Грейс явился сам Самаэль — древний судья, который наблюдает за людьми и открывает им правду о них самих. Его присутствие в произведении не отменяет человеческого смысла истории, а делает испытание острее: перед нами и нравственная притча, и встреча людей с тем, кто пришёл увидеть, на что они способны.
Зло здесь не всегда начинается с громкой угрозы. Порой оно растёт из уступок совести: кто-то причиняет боль, кто-то отворачивается, кто-то убеждает себя, что ничего не может изменить. Так молчание становится соучастием, а личная ответственность теряется среди оправданий.
Но история не только о вине жителей. Она ещё и о цене возмездия. Когда Грейс-Самаэль получает власть судить тех, кто мучил её, возникает трудный вопрос: может ли справедливость остаться справедливостью, если отвечает уничтожением? Я не хотел давать на него простого ответа. Пусть читатель сам решит, где заканчивается наказание и начинается новая жестокость.
Главный вопрос этой трагедии — не только «кто здесь чудовище?», но и «что каждый из нас сделал бы, увидев чужую боль?» И ещё: что увидит в нас Самаэль, если однажды сам придёт к нашим дверям?

Действующие лица

Грейс — беглянка, в чьём облике пребывает Самаэль.
Самаэль — древний судья тьмы.
Том — мечтатель Догвилля.
Чак, Вера, Бен, Джек — жители городка.
Моисей — пёс.
Хор — голос долины.

ПРОЛОГ
ХОР

Над горным кряжем догорал закат,
И тёмный лес казался стар, как сад.

Под скалами студёная вода
Гранит точила медленно, года.

Дорога вилась между серых скал,
То вверх ползла, то падала в провал.

Внизу селенье жалось у реки,
В его окне мерцали огоньки.

Из камня двор, из тёмных досок дверь,
За ней засов — привычный страж и зверь.

Скрипели ставни, ветер гнал листву,
И каждый дом хранил свою молву.

Здесь всякий — суд, свидетель и закон,
И каждый запирал изнутри свой дом.

Самаэль в образе Грейс вступил в их круг,
Не с карой — с зеркалом, как незнакомый друг.

Он не грозил, не звал людей на бой,
Он ждал, когда они столкнутся с собой.

Не всякий демон входит в дом с огнём,
Порой мы сами зло впускаем в дом тайком.

Кто прав — не спрашивай у сумрачной тиши:
Спроси у тех, кто мог спасти — и не спешил.

ГЛАВА ПЕРВАЯ. В которой Том слышит выстрелы и встречает Грейс

В ущелье выстрел расколол гранит,
И эхо над ущельем загремит.

Сорвался камень с чёрного карниза вниз,
И ворон взмыл, рассекая неба высь.

Том шёл тропой, где мох скрывал след,
Где солнца не бывало много лет.

У входа в шахту, в каменной тени,
Стояла Грейс одна среди камней.

«Кто вы?» — «Я Грейс. За мной идут сейчас;
Укройте, Том, не тратьте этот час».

«За горным кряжем есть наш городок;
Там будет кров и тёплый уголок».

«А если жители прогонят прочь?»
«Я буду рядом и смогу помочь».

«Две недели труда — и город даст ответ:
Остаться вам у нас — или дороги нет».

Спускались к речке по крутой тропой,
Где сосны отражались синевой.

За ними горы таяли вдали,
А в долине первые огни зажгли.

Грейс шла молча, не поднимая глаз,
За нею тень скользила всякий раз.

Самаэль не открыл, зачем пришёл,
Но вместе с ней в селенье он вошёл.

ГЛАВА ВТОРАЯ. В которой Грейс трудится для города

Догвилль лежал у гор, у быстрой речки,
И в тёмной глади серебрились свечки.

Три улицы сходились у ворот,
А клён над площадью хранил прохладный свод.

Над лавкой пирогами пахло сладко,
А кузня отвечала гулко, кратко.

У колодца скрипел старый журавель,
За огородами темнел ельник.

За мостом убегал ручей среди камней,
А дальше тракт терялся в чаще всё темней.

«Там Джек живёт, он видит больше всех», —
Сказал ей Том, скрывая лёгкий смех.

Грейс мела крыльцо, носила воду в дом,
Чинила рукава, трудилась день за днём.

Старухе печь топила в холода,
Ребёнку шила плащ, чтоб не промок всегда.

«Тебе за труд заплатят», — молвил Том.
«Мне нужен отдых, не богатый дом».

Но каждый жест внесли в чужой расчёт,
И милость превратили в долг и в счёт.

Когда за ельником садился день,
На ставни опускалась тихо тень.

Она несла тепло в чужие дома,
Не зная: в каждом сердце есть своя зима.

Самаэль видел каждый взгляд и вздох,
Но не касался судеб, не насылал тревог.

Он ждал, когда из глубины людской
Поднимется наружу выбор роковой.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ. В которой Грейс раскрывает тайну Джека

У Джека пахло мятой, пылью и золой,
У печки кот свернулся тёплою дугой.

«Я слеп», — твердил хозяин у окна,
«Мне с детства ночь навеки суждена».

Но Грейс заметила: он следит за ней,
Хоть прячет взгляд от любопытных глаз людей.

«Ты видишь, Джек; довольно лгать,
Не нужно зрячим слепоту изображать».

Он сжал ладонь: «Не смей меня судить;
Ты здесь чужая — можешь всё сгубить».

«Кого ты сторожишь — соседей или страх?
Зачем ты прячешь правду в собственных глазах?»

Он чашку опрокинул, чай залил ковёр,
И в доме стих привычный разговор.

«Ты скажешь им?» — «Я правды не сокрою».
«Тогда ты хуже тех, кто спорит с тьмою».

Но город похвалил её за смелый шаг,
Не замечая, как густел за похвалой мрак.

За правду ей монет немного отсчитали,
И все решили: долг свой честно уплатили.

«Они признали труд», — сказал ей Том.
«Они купили право быть со мной», — ответ был в том.

Самаэль молвил: «Запомни этот знак:
За первым честным словом возвращается мрак».

ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ. Счастливые времена в Догвилле

На стену у дороги лист полиция прибила,
И ветром надпись «Разыскать» над площадью кружила.

Под Грейсиным портретом — обвинений ряд,
И каждый встречный взгляд казался ей укором, как набат.

Том снял листок: «Не выдам я врагам;
Пока я рядом, не отдам чужим рукам».

«Ты обещаешь?» — «Да, клянусь хранить покой».
И Грейс впервые улыбнулась: «Я останусь здесь с тобой».

Она купила чашку, статуэтку у окна,
Повесила занавеску — стала комната светла.

В горшке цветок пробился сквозь песок,
И солнца луч на стол ей лёг, как шёлк.

Вечерний ветер шевелил сосновый склон,
А Том читал стихи, в мечты погружён.

«О чём мечтаешь?» — «Чтоб не жить в бегах».
«А я — чтоб люди сбросили оковы, гнев и страх».

Но Вера улыбалась, пряча зависть под вуаль,
А Бен прикидывал, как обратить в доход печаль.

Детишки шли за Грейс, смеясь у всех ворот,
И каждый ждал, когда предъявит ей свой счёт.

Самаэль видел всё, но сохранял молчанье,
Запоминал людское притязанье.

Ведь счастье, купленное чьей-то бедой,
Недолго сохранит и мир, и покой.

ГЛАВА ПЯТАЯ. Всё-таки Четвёртое июля

Четвёртый день июля. Флаги над двором,
Под клёном стол накрыт, украшен серебром.

Гремит салют, над крышами огни,
И музыка плывёт в долине до зари.

Том приглашает Грейс: «Ты стала нам свет,
Ты с нами проживёшь ещё немало лет».

Она смеётся, забывая на час,
Что прошлое следит с холмов за ней сейчас.

Вдруг лист приносят — и смолкает разговор:
«Грейс в розыске; за кражу серебра — дозор».

Вера отводит взгляд, а Бен молчит,
И праздничный огонь в глазах у всех дрожит.

«Мы дали кров, — сказал староста, — теперь ты нам должна:
За хлеб, за крышу, за молчанье плата быть должна».

«Я вам служила каждый день», — сказала Грейс.
«Не спорь, — ответил он, — твой долг растёт без счёта здесь».

С рассветом ей назначили работу до темна,
И плата стала меньше, а ноша тяжела.

Она носила воду, мыла пол, чинила кров,
А город называл насилье «правом добрых слов».

ГЛАВА ШЕСТАЯ. Догвилль показывает зубы

Лес подступил к селенью, потемнел у межи,
И месяц медным щитом повис в ночной тиши.

В одном окне зажёгся свет — и тотчас угас,
Как будто город прятал свой бесстрастный глаз.

Чак в дверь вошёл без стука, задвинул засов,
И тишина легла на дом без крика, без слов.

«Не надо», — прошептала Грейс в ночи;
За стенкой кто-то слышал — и решил молчать.

Когда Чак вышел, над рекой взошла звезда,
Но Грейс не знала, кончится ль беда.

Она смотрела в лес, где ветер гнул вершины,
И холод подступал к ней из глубин долины.

«Ты бледна», — спросил Том утром у дверей.
«Здесь каждый видит, но не видит слёз людей».

Он промолчал; за ним закрылась дверь,
И в тишине звучал немой укор теперь.

Самаэль в ней поднялся, как огонь,
Но удержал над гневом свою ладонь.

«Ещё не час, — сказал он, — подожди:
Пусть каждый сам свой выбор подтвердит».

ГЛАВА СЕДЬМАЯ. Грейс сыта Догвиллем по горло

Вера пришла под вечер, когда погас закат,
И фарфоровый сад отражал её взгляд.

«Ты вносишь в дом разлад, — сказала, — ты всему виной;
С тобой пришли и срам, и непокой».

Она схватила статуэтку — белую, как снег,
И бросила о пол; раздался хрупкий треск.

За первой полетела вторая, третья вслед,
И сад разбился, как рассыпанный рассвет.

«Увези меня, Бен, пока не встал рассвет;
Ты добрый, ты не станешь лгать», — «Конечно, нет».

Он вывез Грейс за холм, где сосны стерегли простор,
И путь перед ней открылся за высокий косогор.

«Мы едем?» — «Да». — «Свободна?» — «Всё позади».
Но Бен свернул обратно. «Нет! Не подходи!»

Он возвратил её, не поднимая глаз,
И предал обещанье в тот же час.

Надели ей на шею цепь и колокольчик,
Чтоб каждый слышал пленницы несчастливый отклик.

«Ты наша», — молвил город. «Ты должна».
«Я больше вам не верю», — отвечала Грейс одна.

Самаэль ждал: настал последний срок,
Когда предстанет каждый выбор, каждый шаг.

Не мести ждал он, не мольбы, не покаянья,
А чтобы каждый вслух назвал своё молчанье.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ. На собрании открывается правда

В сарае собрались при свете фонаря,
За дверью ночь стояла, словно страж двора.

На лицах тени дрогнули, скользя по стене,
И каждый был один в тревожном полусне.

Грейс сняла колокольчик, положила на стол:
«Вот ваш закон. Вот каждый шаг, что к этому привёл.

Кто бил, кто запирал, кто видел боль,
Кто отвернулся, объяснив: “Такова здесь роль”.

Том поднялся: «Вы сами довели её до края;
Она чужая, а чужим не верят — я-то знаю».

«Ты обещал мне кров, клялся защитить.
Скажи, Том, как ты смог о клятве позабыть?»

«Я думал, всё уладится…» — «Но ты не встал стеной».
И голос тьмы раздался над толпой:

«Я не вложил вам зло ни в сердце, ни в уста;
Я снял покров — и обнажилась пустота.

Кто дверь закрыл? Кто видел боль и выбрал тишину?
Кто мог подать ей руку, но оставил одну?

Не мне судить вас: вы свой суд уже свершили,
Когда чужую боль товаром обратили».

Том вышел в ночь, вернулся, опустив глаза,
И страх застыл у жителей, как зимняя гроза.

«Не я один», — сказал он. «Нет», — ответил круг.
И каждый понял: сам себе он стал и суд, и друг.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ. Догвилль получает долгожданный визит

Над перевалом фары разорвали мглу,
И шины подняли дорожную золу.

Чёрные машины спускались по холмам,
И лес следил за ними, притаившись по стволам.

Отец узнал в Грейс дочь: «Дитя моё, нашёл!»
Она молчала: город между ними встал стеной.

«Я столько лет искал тебя. Поедем мы домой».
«Ты видишь дочь во мне?» — «Я вижу выбор твой».

Грейс сбросила свой образ, словно плащ с плеча,
И голос Самаэля прорезал ночь, звуча:

«Я не спасать пришёл — я взвесить ваш удел.
Догвилль сам избрал тот путь, которого хотел.

Не гнев мой был законом, не слово, не приказ:
Ваш выбор стал ответом. Вот расплаты час.

Отец, ты видишь дочь; город же видел товар.
Кто дал ему на это власть? Кто принял этот дар?»

Отец молчал. Грейс обвела дома,
Где ставни прятали свидетелей до утра.

«Решай», — сказал отец. «Решенье — за тобой».
«Пускай ответит город», — молвила она с тоской.

«Моисея сохраним, — сказала Грейс отцу, —
Не предавал, не лгал и не служил он подлецу.

А город пусть ответит за избранный свой путь;
Пусть пламя снимет маски и обнажит их суть».

ЭПИЛОГ

Чума, Война, Голод и Смерть сошли на край,
Где прежде пах июлем запоздалый май.

Загорелись крыши, вспыхнул частокол,
И пламя побежало вдоль дорог и сёл.

Сгорели лавка, площадь, каждый дом,
И место, где вершили свой неправый суд кругом.

Дым заслонил вершины, затмил закат,
И он смотрел на пепелище, как седой солдат.

Один лишь Моисей остался у золы живой,
Не знал обмана он, и не был связан клятвой злой.

Самаэль книгу судеб затворил и прочь ушёл,
За горы, где вечерний мрак безмолвно к ночи шёл.

В другой долине он задаст вопрос опять:
«Кто не предаст?» — и пёс придёт молчать.

Дорога вновь уходит в сосновый край,
За новым перевалом ждёт другая даль.

Над миром Самаэль летит во мгле ночной,
И град, где правит зло, клеймит печатью роковой.
Узрит он Догвилля лик — где слабый втоптан в прах,
Сойдёт — и каждый предстанет перед ним в своих грехах.

Самаэль

“Где слабый стонет, а толпа молчит,
Над городом уже Судья парит.
Кто зло вершит, прикрыв его добром,
Тот сам Судью приводит в собственный дом.
Пока ещё ты можешь отвести беду —
Останови её, не то я вновь приду.”

Пока под маской доброты вершатся злые дела,
Самаэль спустится туда, где совесть умерла.

2003 -2004 – 2011