оpus 47

В этот год окружают девушки с карими глазами.
Не просто коричневый цвет, а яшма, янтарь,
тёмный, словно гречишный мёд, поверхность Юпитера,
шоколад тёмный или молочный, кофе, орех,
но оттенок осень практически во всех.
Десятилетия до этого было иначе,
лишь одна была с глазами тёмными,
на фоне которых, не видно зрачков.
Я плохо различаю оттенок без очков,
а в них не различаю совсем, ведь вижу другое:
улыбку, печаль, обиду,
тоску, вырывавшееся либидо,
иногда мечтательность,
чаще - силу.
На вершину мира фантазия возносила
творца. Все они так устали,
уснули в вязкой траве, ещё не скошенной,
но уже жухлой.
В небольшом переулке часто ничего не происходит,
думается о всяком. 
Например, будто под афродизиаком,
написать поэзию о цвете глаз.
В иной раз думается, что будет тоскливо,
а может и невыносимо, если (когда)
все они (люди, глаза, цвета) исчезнут.
Это будет молча, внезапно, и без объяснений.
Подтверждая существенность опасений,
Я вновь обращаюсь к истине:
in vino veritas!
В профиль или анфас - неважно как
наслаждаться красотой.
Её не нужно ждать, как осенней порой,
ждать не нужно листа падающего - сам упадёт.
Придёт и такое время,
когда в храме в футболке с Перельманом,
слушатель будет думать о теореме,
в звучании Баха и строках Томаса Манна.
Любовь была раньше садизма,
ведь де Сад и сам любил.
Была она и раньше мазохизма,
ведь Леопольд Захер
избранницу не бил.
На запястье вижу браслеты из камня,
парочку из сандала.
Поэту не избежать скандала
с любимой лишь потому, что он - поэт.
По этому мосту сто лет
ходил апостол и ходил певец.
Один вознёсся, а другой мертвец.
Считая на ночь прыгающих овец,
я забываю, что наглец, чьё имя сон,
приходит только так, как хочет.
Птица за окном хохочет,
гнезда не хочет, и небо второй ей грохочет.