Алмазная колесница

Мир человеческих существ
с началом зарослей исчез,
а дальше следовали джунгли –
мир влажной тьмы и тишины
под светом мертвенной луны
и звёзд, мерцавших словно угли.
Тигриной тайною тропой
всё глубже в чащу за собой
старик вёл юношу куда-то,
и было видно по всему
что необычно всё ему,
чудно, отчасти жутковато,
и не понятно, для чего
учитель вёл сейчас его
в глухое царство обезьянье;
но, если гуру так велит,
то, будь хоть трижды инвалид –
иди любое расстоянье.
По меткам, видным лишь ему
Наропа вёл его во тьму,
и, продираясь сквозь лианы
и чащу тиковых дерев,
изрядный путь преодолев,
пришли они на край поляны.
На ней открылась им одна
неясно, кем возведена,
чайтья – кирпичное строенье.
И этот храмик излучал,
как Марпа кожей ощущал,
загробной жути настроенье.
Он возвышался под луной
громадой мрачной неземной
зловещ, угрюм и неподвижен
средь чащи джунглей, а вокруг
теснились несколько лачуг,
шесть или семь убогих хижин,
жилищ отшельников лесных,
иль помещений запасных
для тайных практик и ретритов, –
бессонных скрытников приют,
из тех, что книг не признают, – 
тантристов, Дхармы фаворитов. 

Наропа дверь отпёр ключом,
затем толкнул её плечом
и пригласил войти вовнутрь.
Когда вошли они, фонарь
из мрака высветил алтарь
и незатейливую утварь.
Тогда Наропа сделал знак
присесть на маленький тюфяк,
и так же, как в Тибете ламы
понёс по залу посолонь
во тьме мерцающий огонь
вдоль стен затепливая лампы.
И вдруг из мрака вышло то
что было явно нечисто
и в храме вовсе неуместно –
при свете масляных лампад
от стен отслаивался ад –
веков хтоническая бездна.
В дрожащих отблесках огней
со стен, Земли самой древней, 
сходили сонмы жутких тварей,
жильцов подземных берегов,
быть может, свергнутых богов
древнеиндийский бестиарий.
Из тьмы вылазили вокруг
пучки паучьи ног и рук,
многоголовые созданья,
кровь, кости, дым, огонь, смола, 
и расчленённые тела,
и лица, полные страданья.
Кругом сверкали, как клинки
чудовищ когти и клыки
кого-то рвущие на части,
и тут же женские тела
впивались в эти сгустки зла
в бесстыдном танце дикой страсти.
И, видя в их руках серпы,
ножи, мечи, рожны, пхурбы,
внезапно страшно стало Марпе.
Ему подумалось, что он
здесь будет в жертву принесён
скопленью демонов и гарпий.
 
Собрав в себе остатки сил
Наропу Марпа вопросил:
«Учитель, что это за место?
Я, может, в чём-то согрешил
и наказанье заслужил,
и потому теперь я здесь-то?
За что? Скажи мне, я пойму!
Тебе и делу твоему
как прежде, предан я, и всё же…
меня за трусость не вини,
но всё ж от этих… кто они…
я ощущаю дрожь по коже.
Их доводилось видеть мне –
я помню, словно бы во сне,
как в раннем детстве я, в Тибете
куда не надо залезал
и раз попал в такой же зал
и в нём картины видел эти!
И вновь я вижу их кругом…
Иль дело в чём-нибудь другом?
Зачем, скажи, пришли сюда мы?
Мне страшно здесь! Уйдём домой!
Клянусь, я буду впредь немой! 
Кто эти чудища?» «Йидамы».

Ответив так, неспешно он
взошёл на предалтарный трон
и смолк, в раздумья погружённый.
А сбитый с толку ученик
пред гуру съёжился и сник
и так сидел, заворожённый.
Наропа начал речь: «Ну что ж,
раз от меня ты тантры ждёшь
придётся мне тебя уважить.
А то, что мы тут не одни,
уж ты йидамов извини,
таков удел их – будоражить.

Зачем привёл тебя сюда?
Здесь место силы. Здесь врата
в мир чистоты и просветленья.
Из врат подобных, как из дыр
струится в наш заблудший мир
защита и благословенье.
Здесь жутковато, но зато
здесь проявиться может то,
что в остальных местах сокрыто –
прямое видение, как есть,
и всё, что ты услышишь здесь
уже не может быть забыто.

Забудь сомненье лишь – оно
всё губит. Знаешь ли, давно
произошло примерно то же –
тебя смогла тогда увлечь
пустая, взбалмошная речь.
Так будь отныне настороже –
держись подальше в стороне
от тех, кто судит нас извне –
их мненье может быть заразным.
Забудь, что высказал твой друг –
ты не наивен и не туг.
Вы просто шли сюда за разным.
Да, ты активен и горяч,
тебе б коня сейчас запрячь,
седло под зад и ногу в стремя,
и вдаль к мечте умчаться, но
сказать могу я лишь одно –
сейчас пока ещё не время.
Но, дабы душу не терзать
готов я всё же рассказать
что знать тебе небесполезно
и что тебе не повредит. 
Я расскажу тебе в кредит,
раз так уж это интересно,
о сути некоторых тантр,
без абхишек пока и мантр – 
на это время я потрачу,
потом узнаешь, где найти
(недалеко, в трёх днях пути),
Гухъясамаджи передачу.
Сейчас не спрашивай о том
зачем я прячу на потом
свои алмазные запасы, –
в том не твоя отнюдь вина,
на всё причина лишь одна –
Сансары едкие гримасы.
Не беспокойся наперёд –
ты всё получишь в свой черёд
как подойдёт удобный случай.
Когда? Не знаю я, когда.
Иные могут ждать года.
Ну а пока меня послушай.

Ваджраяна

Когда живые существа,
в сансарный мир вступив едва,
с мирским встречаются с соблазном,
где всё приятное манит
так неуклонно, как магнит
желаньем пламенным и страстным,
то замечают вдруг они
что в этом мире не одни,
и всё настолько в нём убого,
что всяких милых им вещей
в нём мало или нет вообще,
а вот желающих их – много.
Тогда умы простые их
к тому, чтоб жить за счёт других
дают себе установленье –
от них, что нужно, отрывать
иль заставлять их создавать
для своего употребленья.
Так мы, в безумии своём
в себе дракона создаём
что эгоизмом ныне назван.
Он – корень всякого вреда,
один и тот же он всегда,
но вид его бывает разным.
И потому во всём плохом
что называется грехом,
виновным вижу лишь его я –
не может быть причиной бед
какие только видел свет
не он, а что-нибудь другое.
Запомни истину – всё зло
что на земле произошло,
любое действо не благое,
страданье, горе, катаклизм –
всему причиной эгоизм,
и никогда ничто другое.
Всё зло, что в мире разрослось –
гордыня, зависть, жадность, злость,
от одного растёт истока, –
из эгоизма проросло
гадюк несметное число –
все разновидности порока.

Но, может быть, иной порок
для эгоизма не широк,
и для него, по всем приметам, 
как будто кажется чужим.
Но если мы поворошим
то мы найдём его и в этом:
бесстыдства пошлого задор,
интимных связей перебор,
безволие, непостоянство,
игры азартная напасть,
обжорства пагубная страсть,
лень, безалаберность и пьянство,
в речах бессмысленная ложь –
всё это скрытные, но всё ж
от отпечатков отпечатки
того же эго всё равно,
хоть и не детки это, но
его далёкие внучатки.
   
Однако главных деток пять –
тех, что способны ослеплять
не по отдельности, а скопом,
пять ядов, что до сей поры
по кругу двигают миры
и создают миры за гробом.
Везде, куда ни загляни,
где след оставили они,
найдёшь их почерк беспокойный –
сплетает зависть сети лжи,
вздымает гордость мятежи,
а злость развязывает войны.
Они могучи и сильны,
в вид добрых дел облачены
и в том их главное коварство.
Так скрытой жадности расчёт
в неволю пленников влечёт,
с лица земли сметая царства,
срывая с места племена;
так на страну встаёт страна
под видом праведных стремлений
свершая массы чёрных дел,
и сея груды мёртвых тел
в полях бесчисленных сражений.

Так эгоизма власть сильна –
народы, страны, племена
в свою он вечно ловит сетку
и тянет в адские врата.
А что умеет доброта?
Подать лишь нищему монетку.
Расхожи добрые слова,
да мотивация слаба –
любой, кто ради утоленья
своей амбиции дурной
идти не ленится войной,
идти готов на преступленья
и непомерные труды,
другим подать стакан воды
сочтёт работой слишком трудной
и отвернётся, поскучнев.
А если нерадив посев
тогда и жатва будет скудной.
Вот почему добро мало,
а миром управляет зло
и никогда не убывает –
зло мотивацией сильно,
хоть, каждый день, себя оно
своей же кармой убивает.

Но, вместе с тем, однако, зло
с собой и благо принесло –
энергий мощное движенье.
Как видно, если б не оно
мир погрузился бы давно
в застой, распад и разложенье.
Лишь эго людям придаёт
причины двигаться вперёд,
огонь желаний распаляя;
лишь эго может даровать
уменье преодолевать,
огромной силой наделяя.

Но время движется. И те
кто жил во зле и в темноте,
на коих не было управы,
бросают тёмные дела
и отвращаются от зла,
и умягчаются их нравы.
Они, с течением веков,
перерождаясь в бедняков,
лишенья терпят и страданья,
как тяжкой кармы результат,
и больше им не бередят
умы большие ожиданья.
Из них, бывает, кто-нибудь
встаёт на наш Срединный Путь,
и все их пагубные страсти
вовнутрь прячутся извне
и осаждаются на дне,
в уме, в глубинной его части. 
И вот те люди, став добры,
теперь слабы и не храбры,
полны мечтаний и сомнений,
без мотивации они
проводят жизнь свою в тени,
и ищут лишь уединений.
Меж тем у них за годом год
благих заслуг идёт расход
и очень мало накопленья.
Как одолеть такой застой?
Откуда в жизни их простой
быть может силы поступленье?

Чтоб силу духа пробудить
не нужно далеко ходить –
источник сил – они же сами.
В глубинах каждого ума
царит кармическая тьма –
там, как титаны подо льдами
неистребимы и стары,
с дремучей древности поры,
у разума в нетвёрдой власти,
как будто змеи в западне
томятся демоны на дне –
в забвенье спрятанные страсти.
Сокрыты, не удалены,
они безумны и сильны,
и в сонмы их, во тьме кишащих,
мы засылаем потому
фальшивых демонов уму –
чтоб силу красть у настоящих.
Йидам – твой друг и твой слуга.
Ножи, мечи, клыки, рога
пускай твой разум не смущают –
как ни был бы ты слаб и тощ
они в пять мудростей и в мощь
твои ж пороки обращают.
Его стихия - тайный ум,
тот ум, в котором нету дум,
а есть былые впечатленья,
что, как невидимый мешок
содержит всё, любой грешок,
всех прошлых жизней накопленья.
И все те бесы, дети тьмы
которых вырастили мы
былым капризам потакая –
всё это адское зверьё
теперь для практики сырьё –
здесь Ваджраяны мастерская.
 
Теперь нам надо уяснить
что слово «тантра» значит «нить», 
что мы вплетаем в повседневность.
Нам эти практики нужны
чтоб были преображены
гордыня, жадность, злобность, ревность
и глупость – главная беда.
Хоть часть из этого всегда
пускай не явно, но подспудно
ум обуславливает наш,
но этот тягостный багаж
преобразить не так уж трудно.
Впусти йидама в ум, и там
потянет ниточку йидам –
допустим, жадное влеченье,
к вещам привязанность и страсть, –
из этого он может спрясть
прямую мудрость различенья.
В других, кто жадность растерял,
иной найдётся материал –
быть может, гордость и надменность.
Из них сплетёт он в головах
уменье видеть в существах
природы Будды равноценность.
Иль, может быть, стыдясь, порой
ты слышал сам в себе сырой
завистливый, ревнивый ропот?
И эта пряжа подойдёт, –
йидам из этого спрядёт
искусство превращать всё в опыт.
Бывает, что на дне ума
застынет вечная зима –
царят там ненависть и ярость.
Из злости выйти бы могла
как гладь зеркального стекла
ума пронзительная ясность.
И даже в дело бы пошла
невежества глухая мгла,
тупая умственная скудость –
йидам добудет из неё
интуитивное чутьё – 
всепроницающую мудрость.
И эти мудрости, что мы
способны вытащить из тьмы –
не от йидамов нам награды,
а свойства нашего ума,
но искажённые весьма
и превратившиеся в яды.
Как эгоизм, в умы попав
их превращает в адский сплав,
так и очистить их смогли б мы,
ведь, в сущности, с умом они
как свет с теплом огню сродни –
настолько же неразделимы.
Они – энергии, и столь
во власти злых и добрых воль,
что с ними так же и бывает
как это и с огнём всегда –
огонь сжигает города,
но он же их и согревает.

И, чтоб огонь тебя не сжёг,
ты, в тантру совершив прыжок,
приняв единожды обеты,
не думай даже, чтоб сойти
когда-то с этого пути,
а то окажешься в беде ты.
Сурова эта колея,
здесь каждый практик как змея
в стебле бамбука иль в сосуде –
змея, когда в него войдёт,
ползти сумеет лишь вперёд,
назад пути уже не будет.
Зато, хоть этот путь тернист,
на нём уж, как махаянист,
никто трёх кальп не пропетляет.
У Ваджраяны путь иной –
в ней жизни только лишь одной
для пробуждения хватает,
ведь если на других путях
ты сможешь нежиться в сетях
дел поприятней и попроще,
то с Тантрой это не пройдёт –
она снесёт тебя вперёд
движеньем сил огромной мощи.
И раз уж ты решил идти
со мной по этому пути,
дорогой срезанной, но жёсткой,
то стань обочин знатоком –
с одной ты стал теперь знаком,
знакомься ж и с другой, отцовской.

Но ей учись не у меня.
Мой ум, все практики храня,
увы, в той мере не вмещает
отдельно каждой глубину
как у того, кто лишь одну
познал, и жизнь ей посвящает.
Есть у меня знакомый йог.
Возьми с собой тройной паёк
и отправляйся в путь в Лакшетру.
Того там йога повстречай,
Гухъясамаджу получай
и дуй назад, подобно ветру.
Пока же практик не даю –
натуру ведая твою
я вижу так, что превращенья
сперва ты должен претерпеть.
Кой-что должно в тебе созреть,
тогда получишь посвященья.