Жажда знаний

Былых веков холодный след
из праха поднятый на свет
всегда внушает странный трепет,
и нечто древнее подчас
среди обыденности нас
своей загадочностью слепит –
и корешки старинных книг,
и в толще каменной тайник,
и тьмы египетской дыханье,
и древних рукописей вязь, –
всё нас волнует, становясь
мостами к некой вечной тайне.
Мы в древность тянемся за ней,
как будто, чем века древней
тем удивительней в них знанье.
И хоть наивна эта ложь,
всё ж нас порой бросает в дрожь
открытий дивных ожиданье.
Бесценен нам любой пустяк,
значенья полон каждый знак,
всё так таинственно, так мудро
что пахнет пыльной стариной,    
но… всякий раз восторг ночной
сменяет будничное утро.
И лишь с безумных сказок день
смахнёт загадочности тень,
как давних хроник изученье
докажет, что былые дни
полны рутины, и они
совсем никак не развлеченье.
Так наши поиски в веках
нас оставляют в дураках –
нет там потерянного рая,
и остаётся лишь гадать
что может прошлое нам дать,
крупицы знаний подбирая…
Вот так, беспутна и проста
нас от познанья слепота
по следу ложному уводит,
и невдомёк нам, что сейчас
есть знанья нужные у нас,
да только нас от них зевотит.
Из древних тайн, пожалуй, всех,
не может быть ценнее тех
что сохранились и известны;
тех, что на полочках стоят
и ничего уж не таят,
и оттого не интересны.
А нам напомнить бы о том
каким немыслимым трудом
все эти книги сохранялись!
Что приходилось прилагать,
когда пытались их сжигать
когда правители менялись,
когда менялись времена,
когда безумела страна,
когда казнили за обряды,
и знанья таяли, пока
не становилась велика
опасность полной их утраты.
И, чтоб спасти их от царей
и фанатичных дикарей,
адепты, будучи неглупы,
запоминали их с листа,
скрывали в тайные места
и клали в каменные ступы.
Затем, в иные времена
по вещим снам те письмена
другие люди находили,
писали списки от руки,
и на другие языки
в других краях переводили.
И ручеёк не пересох – 
те знанья из былых эпох
что просветлёнными дарились
и что до крайности ценны,
до наших дней сохранены,
и средь веков не растворились. 
Сейчас доступны нам они –
лишь только руку протяни,
лишь приложи чуть-чуть старанья,
не поленись, проникни в суть, –
и древний текст когда-нибудь
откроет тайны мирозданья.
Но… всё подобное сейчас
не привлекает юных глаз,
увы, лениво поколенье –
из древней мудрости оно
извлечь не ленится одно
лишь любопытству утоленье.
Не потому ли ныне нам
так дорог антикварный хлам,
а мудрость, что далась нам чудом
дожив до времени сего,
ждёт ещё часа своего,
ещё покоится под спудом…

Но наш герой был не ленив. 
И, сам себе не изменив
он махаянские науки
весьма прилежно постигал,
к чему все силы прилагал,
однако, правда, не без скуки.
Он был так молод и горяч,
и между будущих задач
не видел скучного карпенья
над пожелтевшей стариной
с дугою согнутой спиной – 
на это не было терпенья.
Той первой ночью, правда, он
был вдохновлён и окрылён,
и рьяно принялся за дело,
и на другой же день проник
в постройку для храненья книг,
но вскоре это надоело.
С теченьем следующих дней
восторги делались скудней,
и их сменило привыканье,
и потянулось чередой
над книжной вдумчивой страдой
дней монотонных протеканье.
Восторг начальный был забыт,
его сменил нехитрый быт,
который, впрочем, был приятным.
Весь монастырь, где Марпа жил
его заботой окружил,
всё было скромным и опрятным.
В тех отдалённых временах
нашли приют в его стенах,
в тени сандалов и акаций
монахи, человек до ста,
чья жизнь размеренна, проста,
полна трудов и медитаций.
Проста и пища из даров
земли обильной и коров,
всё взято с поля или с грядки:
ячмень, рис, овощи, вода,      
творог и фрукты иногда,
и молоко всегда в достатке.

Он жил в покое и в тиши,
но в тайники своей души
держал он запертыми дверцы,
и та же тайная тоска
как тёмный омут, глубока,
по-прежнему снедала сердце.
Среди душевных хмурых туч
искал он некий тайный ключ,
чего для счастья не хватало,
но средь учителя речей
не находил таких ключей
и это Марпу угнетало.
Советам книг он не внимал
ведь толк от них был слишком мал,
там на словах всё было просто –
мол, мысли хмурые гони,
лиши их пищи и они
завянут сами без компоста.
Однако, как он замечал
призыв красиво лишь звучал,
а жизнь настолько отличалась,
что с ней советов не связать –
легко любой мог так сказать,    
да сделать так не получалось.

Скучны и серы были б дни
для Марпы, если бы они
не оживлялись бы Наропой,
который, правду говоря,
был ценностью монастыря
наиглавнейшей и особой.
К Наропе шли издалека
чтоб лишь увидеть старика
и получить благословенье.
И в ученичество к нему
шли люди, и по одному
он брал, смотря на поведенье
и на количество заслуг –
кого в тантристы, в узкий круг,
кого в монахи, и при этом
шли и миряне чередой –
шли кто с вопросом, кто с бедой,
кто от нужды, кто за советом.
При том любое существо
всегда в присутствии его
заботой тёплой окружалось,
и монастырь, и всё, что в нём
его питалось ячменём,
его средствами содержалось,
живя в достатке. Сам же он
не ведал будто бы про сон –
всегда имея тьмы полезных
и увлекательнейших дел
на месте долго не сидел
и постоянно был в разъездах.
В своих поездках по делам
по городам и по селам
он Марпу брал всегда с охотой
в дороги дальние с собой,
и, благодарный, тот любой
в пути не брезговал работой.
Ещё, бывало, иногда
его в другие города
Наропа слал по порученьям –
по большей части потому
что путешествия ему
служили лучшим развлеченьем.

Так он и странствовал, и вот
как раз в один такой поход
в Наланде Марпа повстречался
с кем, как вы думаете? С Ньё!
Дружище, ты ли? Ё-моё!
Ну как ты? Где обосновался? 
Что, как успехи? Как дела?
А с кем судьба тебя свела?
Как высоко уже взобрался?
И так, треплясь о том-о сём,
и ни о чём, и обо всём,
Ньё Марпу, как бы ненароком
завлёк в бесхитростный кабак –
(мол, коль не выпьешь, то слабак),
склоняя юношу к порокам.
И, обнаружив простоту,
наш юный друг начистоту
ему за дружеским стаканом
разгорячась, войдя во вкус,
поведал про текущий курс
по хинаянам-махаянам.
 
Едва лишь это услыхав,
Ньё прыснул со смеху в рукав
и от души расхохотался.
И, подавив с усильем смех,
заговорил: «Какой успех!
Ну ты и знаний нахватался!
Так что, Наропа этот твой
настолько крепок головой,
что может дать лишь сутры эти?
Ты шёл сюда, чтоб услыхать
то, что сумел бы рассказать
тебе любой монах в Тибете?
Да ты вообще, в своём уме ль?
За тем ли ты ходил досель?
Да только сдуру или спьяну,
иль по решению суда,
придя за сотни миль сюда,
я стал бы слушать Хинаяну!
Нет, дело, в общем-то твоё,
но говорит моё чутьё
что станешь ты простым монахом,
и в бытие своём пустом
ты будешь грезить лишь о том
что мог бы жизнь прожить с размахом.
Ты точно этого хотел?
Неужто это твой предел?
Жизнь коротка у нас, пойми ты!
Бросай Наропу своего,
мы шли сюда не для того
чтоб здесь мусолить парамиты!
Беги из чёртовой дыры,
иначе от своей хандры
ты там излечишься не скоро,
а если ты примкнёшь ко мне,
поймёшь, – земляк в чужой стране
гораздо лучшая опора.
Поиздержался ты в пути –
один что ценного найти
ты сможешь на свои остатки?
Я ж для тебя не поскуплюсь,
с тобой деньгами поделюсь,
их у меня всегда в достатке!
Не оставайся в стороне –
как компаньон сейчас ты мне
в делах совсем не помешаешь – 
меня, бывает, мастера
завидев, гонят со двора,
а ты доверие внушаешь.
Ты так талантлив в их глазах,
но ты копаешься в азах,
а я добыл Гухьясамаджу!
Будь мне помощником во всём,
и мы с тобою превзойдём
богатствами любого раджу!»

Ньё говорил, конечно, вздор.
Но Марпа не вступил с ним в спор,
ведь в проведении дискуссий
с его небойким языком
и в положении таком
он был нисколько не искусен.
Сейчас на доводы его
он не ответил ничего,
и, не умея их оспорить,
он, в размышлении простом
всерьёз задумался о том
как обучение ускорить.
И, возвращаясь, думал так:
«Ньё, всё ж, однако, не дурак,
раз щеголял Гухьясамаджей.
Он, хоть прохвост и лоботряс,
похвастать может уж сейчас
своей покупкой или кражей.
А я-то? Время-то идёт,
а я, как полный идиот
топчусь всё без толку на месте.
И сколько мне ещё так ждать
когда дадут, что надо дать?
Лет сто ещё? А может, двести?
Неужто гуру мой двулик
и не настолько уж велик,
как говорят о нём другие?
Что, если он не так учён,
и с ним, быть может, обречён
на месте нарезать круги я?
Быть может, с первого же дня
он отмахнулся от меня?
Быть может, это наказанье?
За что? Сегодня же спрошу
чем перед ним я так грешу
что держит он меня в незнанье!»

Слаб человек или силён –
он может быть определён
ко лжи и правде отношеньем –
плохие новости слабак
иначе не приемлет, как
с неодолимым отторженьем.
Так сильный властью падишах
лишь зазвучат в его ушах
дурные вести, впав в унылость
как трус, гонца велит казнить
как будто этим отменить
возможно то, что уж свершилось!
Слабак всегда живёт во лжи,
предпочитая миражи
правдивой данности суровой,
и словно в куколки игрок
творит придуманный мирок
на почве зыбкой, нездоровой.
По-настоящему силён
не тот, кто властью наделён
иль наделён могучим телом,
силён не выигравший бой,
а сила – в истины любой
принятии прямом и смелом.
Таким был Марпа – мог быть он
лишь правдой удовлетворён,
и не нуждался в утешенье,
желая знать любой ценой
какою вызвано виной
к нему такое отношенье.

По возвращении домой,
теперь казавшимся тюрьмой,
к Наропе он пошёл с отчётом
о выполнении того
зачем отправили его,
и, заодно, с таким расчётом
чтоб тут же с ним наедине
без суеты и в тишине
поведать о своей печали,
но там застал толпу гостей
что ждали от него вестей
и, как обычно, не скучали.

И, слыша дружественный шум,
неразговорчив и угрюм,
он предпочёл сидеть в сторонке, –
всё, что вчера ласкало слух
теперь ему томило дух
и раздражало перепонки.
Дождавшись времени с трудом
когда покинут гости дом,
он робко подошёл к Наропе
и встал солдатом перед ним,
осознавая, сколь раним
и холод чувствуя в утробе.
Уже стемнело за окном, 
и, мысля только об одном,
заговорил он с ним про встречу
с неугомонным земляком
что жил от всех особняком
и отличался умной речью.
Всё рассказал он, а потом
с тяжёлым сердцем и с трудом
преодолев своё стесненье
и мыслей путаных разброс
Наропе задал он вопрос:
«Учитель, я в недоуменье.
Я Махаяну изучал
и Хинаяну от начал
с тех пор, как прибыл я с Тибета.
За это время Ньё, мой друг,
без обучений и потуг
добыл Гухьясамаджу где-то.
Уж ты прости мой нетерпёж
но ты того же не даёшь
никак, не письменно, ни устно,
и с тем, что ныне есть у Ньё
сравнил я знание своё
и оттого мне стало грустно.
А он злорадствует, небось,
и ждёт того, чтоб мне пришлось
пойти за знаньями налево!
Как быть мне? Здесь я скоро год
скажи, когда же будет всход
от терпеливого посева?
Каким я свойством обделён?
Быть может, слишком не умён,
чтоб в тантры тайные вникая
к их прикоснуться глубине?
Иль, может быть, лежит на мне
вина, – тогда скажи, какая?»

Наропа выслушал ту речь
не сделав знак её пресечь,
и, с пониманием к обидам
едва качая головой,
и глядя в пол перед собой,
ответил Марпе с грустным видом:
«Гухьясамаджа… Так и быть.
Я знаю, где её добыть
почти что в первозданном виде.
Я знаю йога одного,
и даже как найти его,
и ты к нему, пожалуй, выйди.
И прямо завтра. А сейчас
есть дело важное у нас.
Иди за мной. Смотри и слушай.
Уж раз ты так нетерпелив
то, любопытство утолив
тебе, пожалуй, станет лучше».

Он встал и вышел из дверей,
и в ночь, при свете фонарей
за монастырские пределы
тропой сквозь чащу тростника
в недальний лес ученика
повёл учитель престарелый.