Всё о любви. По мотивам строк Ги де Мопассана!

  Ги де Мопассан,  1850 - 1893,  крупнейший французский новеллист, поэт, мастер рассказа с неожиданной концовкой. За девять лет опубликовал не менее двадцати сборников короткой прозы, во многом близкой натурализму.
   
 «Дорогой друг, влюблённый мужчина перестаёт для меня существовать.
Он глупеет, больше того: он становится опасен.
С теми, кто любит меня как женщину или притворяется влюблённым,
 я порываю всякие отношения, глупый опасен и потому не откровенен,
во-первых, потому, что они мне надоедают,
а во-вторых, потому, что я их боюсь, как бешеных собак,
которые всегда могут наброситься. И это бывает именно так!
Я подвергаю их моральному карантину до тех пор, пока они не вылечатся.
Запомните это. В мире даже любовь лечится!
 Я отлично знаю, что для вас любовь — это нечто вроде голода,
а для меня это... это нечто вроде духовной связи,
не признающей в любви немедленного зноя, а потом холода;
в духовную связь не верят мужчины.
Вы довольствуетесь формами её проявления, а мне важен дух, а не просто мужчины.

    Слова любви всегда одинаковы, — всё зависит от того, из чьих уст они исходят.
Любовь — это единственная радость в жизни,
но мы сами часто портим её,
предъявляя слишком большие требования к ней в нашей жизни.

   Существует, вероятно, обычная любовь —
взаимное тяготение двух сердец, двух душ.
Но существует, несомненно, и другая любовь -
тягостная, жгучая, безжалостная -  любовь встретивших друг друга -
 необоримое влечение двух несхожих людей,
которые одновременно ненавидят и обожают друг друга.

 Мы любим своих матерей, почти не задумываясь об этом,
и не осознаём всей глубины этой любви, пока не расстанемся навсегда,
не забывая лицо и чувств к своей матери никогда.

  Когда приходит любовь, душа наполняется неземным блаженством.
А знаешь почему?   Знаешь, отчего это ощущение огромного счастья?
Только оттого, что мы воображаем, будто пришёл конец одиночеству без наслаждения,
то есть конец несчастью.

К чему любить и беззаветно отдавать целиком себя,
если тот, которому ты отдала всё своё существо, всю свою жизнь,
всё, всё что у тебя было в этом мире, так внезапно уходит от тебя,
потому что ему понравилось другое лицо, не схожее с твоим,
и за какие-нибудь несколько дней становится почти чужим?

Настоящая любовь нуждается в свободе
и одновременно в препятствиях к этой долгожданной свободе.

Мы знаем, что любовь, как смерть – сильна, глубока;
зато, как стекло - хрупка.

  Любить можно лишь раз!
Сердце же может часто волноваться при встрече с каким-нибудь другим существом,
потому что люди по отношению друг к другу
испытывают притяжение или отталкивание с похожим на тебя существом.
 От всех этих влияний рождается дружба, страсть, жажда обладания,
живые и мимолетные вспышки, но отнюдь не настоящая любовь – восхищения состояние.
Настоящая же любовь требует, чтобы два существа были рождены друг для друга, настолько объединены общностью взглядов и вкусов друг друга,
таким телесным и духовным сходством, таким сходством характера  другого,
 такою многообразной взаимной связью, что уже были бы неотделимы один от другого. В сущности, мы любим не столько г-жу Икс или г-на Z, сколько женщину или мужчину -
 безымянное создание, порождённое Природой,
создание, обладающее такими органами, которые могут отличить женщину и мужчину, - 
формой, сердцем, умом, общим обликом, которые притягивают, как магнит,
нашими органами, нашими глазами, губами, сердцем, мыслями,
всеми нашими желаниями, чувственными и духовными.
Мы любим тип, то есть соединение в одной личности всех свойств человеческих,
которые могут прельщать нас порознь в других существах человеческих.

Ни с чем нельзя сравнить радость первого рукопожатия,
когда одна рука спрашивает: «Вы любите меня?» —
а другая отвечает: «Да, я люблю тебя».

  Очень любить — как это мало!
Когда любишь — просто любишь, ни более, ни менее. Любить - это очень немало!
Это не нуждается ни в каких дополнениях.
Сверх этого слова невозможно ничего ни придумать, ни сказать.
Оно кратко, оно самодовлеюще. Прекраснее чувство любви – не назвать!

  В сердце любящего живёт властная потребность -
быть в глазах любимой единственным на свете.
Он хочет, чтобы она больше не видела, не знала, не ценила никого другого такого.
 Как только он заметит, что она обернулась, когда луч Солнца что-то осветит,
либо узнав знакомого или просто желая на кого-нибудь посмотреть,
он стремится её взгляд перехватить и, если не может отвлечь его или им завладеть, испытывает глубочайшую муку, которую невозможно не лицезреть!

Те, кому не довелось испытать поэтическую любовь,
выбирают женщину, как выбирают котлету в мясной лавке из лучшего по виду мяса,
не заботясь ни о чем, кроме качества мяса.

Любим мы так, словно нас приковали рядом, к одной стене,
и мы простираем друг к другу руки, но соединиться не можем, разве что во сне.
Мучительная потребность полного слияния томит нас, но все усилия наши бесполезны,
 порывы напрасны, объятия бессильны, ласки тщетны, признания бесплодны.
Стремясь слиться воедино, мы устремляемся друг к другу
и лишь ушибаемся друг о друга.

    И она стала мечтать о любви. Любовь! Она – любимая его!
Два года уже нарастал в ней страх приближающейся любви.
 Теперь ей дана свобода любить, только надо встретить его. Его!
Какой он будет? Этого она не представляла себе и даже не задумывалась над этим. Он будет он! Всё будет в любви за человеком этим!
Она знала одно, что будет любить его всем сердцем,
а он — обожать её всеми силами души. Она будет для него Солнцем!
А в такие вечера, как этот, они пойдут гулять под светящимся пеплом звёзд .
Они пойдут рука об руку, прижавшись один к другому, под светом этих звёзд,
ощущая теплоту плеч и слыша биение родного сердца в тишине ночи;
и любовь их будет сливаться с тихой негой ясной летней ночи,
и между ними будет такая близость, что они легко, одной лишь силой чувства -
проникнут в сокровеннейшие мысли друг друга о чудной любви.
И это будет длиться без конца, в безмятежности нерушимой любви.

  Когда человек молод, он может любить и в разлуке —
он может любить в письмах, в мыслях,
в одном лишь пылком воображении, забывая о своём одиночестве-муке, —
быть может, он чувствует, что жизнь ещё впереди и она не вся  в этой разлуке,
а быть может, и потому, что в таком возрасте страсть в нём гораздо сильнее,
нежели потребность сердца,
 а с годами любовь становится привычкой большой, согревающей душу птицы-Солнца,
у которой для полёта к любви осталось только одно крыло во всём чувствующем всё мире
и которая уже не так высоко витает в идеальном мире.

... вероятно, нельзя глубоко любить, не испытывая при этом
глубоких от разлук страданий,
невероятного желания  встреч и любовных мечтаний.

Видишь ли, сестра, очень часто мы любим не мужчин, а саму любовь.
И в тот вечер твоим настоящим любовником был лунный свет.
Именно он и заменил Тебе любовь!

Два человека никогда не могут проникнуть друг другу в душу,
в самую глубь мыслей, что они могут идти всю жизнь рядом,
иногда тесно сплетаясь в объятиях, но никогда не сливаясь окончательно,
и что нравственное существо каждого из нас остаётся вечно одиноким, как одинокий дом.

 Я ни на что не надеюсь… ничего не жду, я вас люблю.
Что бы вы ни делали, я буду повторять это  часто,
 с такой силой и с таким пылом страсти,
что в конце концов вы меня поймёте:   я вас люблю.
Я хочу, чтобы любовь, которой дышит каждое моё слово,
нашла доступ к вашему сердцу,
 чтобы она наполняла его день за днём, час за часом снова,
чтобы она пропитывала его, как влага, просачиваясь капля за каплей – снова и снова,
и чтобы, растроганная и смягчённая, однажды прозвучало мне от Вас:
«Я тоже люблю вас».

Мне кажется, что когда любишь, то хочется любить ещё сильнее
при виде прекрасного, что нас волнует
и что бесконечно чарует.

Согласившись ценить законную любовь, как связь на стороне,
Вы придаёте ей особую ценность, некий привкус распутства,
прелесть запретного плода, вырастить который – любви искусство!

Когда я смотрел на неё, мне в равной мере хотелось убить её и поцеловать.
Когда я смотрел на неё <...>, я испытывал неодолимое желание заключить её в объятия,
прижать к себе, задушить и  в объятиях  держать.
В ней самой было что-то коварное, неуловимое, особенно во взгляде её -
возбуждавшее чувство ненависти.
И, быть может, именно поэтому я так безумно любил её.

Чтобы любовь была настоящей, она, по-моему, должна перевернуть сердце,
мучительно скрутить нервы, опустошить мозг, как высушивает Землю Солнце,
она должна быть — как бы выразиться? — полна опасностей, даже ужасна,
почти преступна, почти святотатственна;
она должна быть чем-то вроде предательства – такой должна быть Любовь!;
я хочу сказать, что она должна попирать священные преграды, братские узы, законы;
когда любовь покойна, лишена опасностей, законна,
разве это настоящая Любовь?

 Нельзя любить бесконечно; можно быть только верной.
Или нет?
Неужели вы думаете, что исступленное чувство должно продолжаться годами?
Нет и нет!
Ну, а те женщины, что живут одними страстями, длительными, буйными,
или короткими вспышками своих капризов (чарующими - шарман),
превращают свою жизнь в роман.
 Герои сменяются, обстоятельства и события полны неожиданностей и разнообразия, развязка всегда новая. Вы это в жизни наблюдаете!
Признаю, что всё это для них очень весело и увлекательно, потому что волнения завязки,
 развития и конца каждый раз возрождаются. Это вы тоже знаете!
Но когда это кончено — это кончено навсегда... для него… Понимаете?

Голодные едят с жадностью, но люди с утонченным вкусом требовательны,
и часто пустяк способен вызвать у них непреодолимое отвращение.
В любви то же, что и в гастрономии – бывает к чувству невозвращение!

Знайте же, что никогда, слышите ли, никогда женщина не сжигает, не рвёт
и не уничтожает писем, где говорится о любви к ней.
В них заключена вся наша жизнь, вся надежда, все ожидания,
вся мечта о любви, живущая в ней.
Записочки, заключающие в себе наше имя и ласкающие нас словами любви, —
 это наши священные реликвии, похожие на письма святых;
а мы все почитаем молельни, особенно же те, где сами занимаем место святых.
Наши любовные письма — это наше право на красоту, грацию, обаяние,
это наша интимная женская гордость, сокровище нашего сердца.
Нет, нет, никогда женщина не уничтожает этих тайных, очаровательных архивов жизни.
Это её вечное Солнце!

Господь дал вам любовь, единственную отраду жизни;
человек добавил к ней флирт, единственное наше развлечение
в нашей такой неповторимо-разнообразной жизни.

Вот оно, единственное утешение в жизни — любовь!
Вот он, верх человеческого блаженства -
Держать в объятиях любимую женщину – вновь и вновь!

 Видите ли, сударыня, какова бы ни была любовь, соединяющая мужчину и женщину,
 они умом и душою всегда чужды друг другу;
они остаются воюющими сторонами;
 они принадлежат к разной породе, не относящейся дружески друг к другу;
тут всегда нужно, чтобы был укротитель и укрощаемый, раб и господин;
они никогда не могут быть равны
и так бывает то с одним, то с другим – они ни мгновения не равны!.

   Какой счастливец этот Предоле! Любит только одно — своё искусство оно – в нём,
он живёт только ради него,  думает только о нём,
И это его наполняет, радует и делает его жизнь счастливой и благополучной. Это действительно великий художник старинного толка, с искусством неразлучный.
Вот уж кто равнодушен к женщинам, к нашим женщинам,
 с их завитушками, кружевами и притворством! <...>
Нет, ему нужна подлинная пластика, а не поддельная,
хвастающая своим ложным придворством.

Она с решимостью отчаяния ухватилась за него, она бросилась в эту любовь, как бросаются с камнем на шее в воду.
Но только один раз, чтобы ни разу не выплывать обратно – вновь и вновь.

 В минуты таинственного слияния двух существ,
полного смешения чувств и желаний,
 когда я, казалось, проникал до самых недр её души,
одно слово, маленькое словечко, - показывало мне, как я заблуждался,
и, точно молния во мраке, освещало бездну, зияющую между нами в глубинах души.
И всё-таки лучшая отрада на земле — провести вечер подле любимой женщины,
ничего не говоря и чувствуя себя почти счастливым от одного присутствия женщины.
Не будем требовать большего, более для души возможного,
ибо полное слияние двух человеческих существ невозможно.

— Знаешь, кто любит, тот пускается на хитрости, — сказала она.
Затем восхищённо улыбнулась, легла приоткрытыми губами к звёздам
и  закрыла глаза, будто для сна...
... и любовь опутала его, точно сетью….
Он не стал ждать её сна…

  Когда женщина ненавидит любящего мужчину,
который без её согласия насильно овладел ею,
она не может, очутившись перед ним,
не почувствовать к нему прилива ненависти душой своею.
И оставаться равнодушной к этому человеку она тоже не может, но что делать – знает!
 Она непременно либо ненавидит его, либо прощает.
А от прощения недалеко и до любви.
Истинно любящая любовью угощает!

Знаешь, что я тебе скажу, друг мой? Ведь ты и правда имеешь успех у женщин.
Надо этим пользоваться. С этим можно далеко пойти.
Женщины-то чаще всего и выводят нас в люди.
Надо лишь такую женщину найти!

<В своих письмах она продолжала красивый, поэтический роман, начавшийся на горе Сен-Мишель.> -
Это была любовная литература, а не любовь,
просто какая-то без любви сваренная, перенедоваренная вермишель.

О, как иной раз хотелось бы мне, чтобы он схватил меня в объятия,
чтобы он целовал меня теми долгими, сладостными поцелуями по обоюдному желанию,
которые соединяют два существа подобно немому признанию...

  Чего вы ждёте? Любви?
Ещё несколько поцелуев – и вы уже утратите способность наслаждаться.
 Ещё чего? Денег? Зачем? Чтобы покупать женщин? - Велика радость!
Чтобы объедаться, жиреть и ночи напролёт кричать и  от подагры и боли забываться?
 Ещё чего? Славы? На что она, если для вас уже не существует любовь?
Ну так чего же? В конечном счете — всё равно — смерть.
А ведь во всём виновата будет ваша наслаждающая любовь!

 Законная любовь всегда с презрением смотрит на свою свободную сестру.
Свобода не признаёт любви вне закона и ненавидит подобную свободную сестру!

  И как это светлое вино, глоток за глотком вливаясь в гортань,
воспламеняло кровь и мутило рассудок,
так, пьяня и томя, всеми их помыслами постепенно овладевала любовь
в любое время суток!

— Сударь, — начал он, — когда наступает зима с холодами, дождём и снегом,
доктор ежедневно повторяет вам: «Держите ноги в тепле,
остерегайтесь простуды, насморка, бронхита, плеврита, не ходите босиком по снегу ».
 И вы принимаете целый ряд предосторожностей:
вы носите фуфайки, тёплые пальто, ботинки на толстой подошве,
хотя это и не всегда избавляет вас от двухмесячного пребывания в постели.
  Когда же наступает весна с Её зеленью и цветами, с Её тёплым, расслабляюшим ветром, с испарениями полей, вливающими в нас смутное волнение утром,
беспричинную умилённость  днём, —
в эту пору не найдётся никого, кто бы сказал вам: «Берегитесь любви, сударь! Она повсюду притаилась в засаде, она подстерегает вас на каждом углу,
словно подарков увлекающих ларь;
Её силки расставлены, оружие отточено, козни приготовлены, полные безрассудства.
Остерегайтесь любви!...
Она не даёт пощады и толкает всех на непоправимые безумства.
остерегайтесь любви!
Она гораздо опаснее всех насморков, бронхитов, плевритов, опасность-в весенней любви! 
 Да, сударь, я заявляю, что правительству следовало бы ежегодно вывешивать на стенах
 большие афиши с такими словами: «Возвращение весны – может быть страшно.
Граждане Франции, берегитесь любви!» —
точь-в-точь, как пишут на дверях домов: «Берегитесь, окрашено!»
Ну, а так как правительство этого не делает, то я вместо него говорю вам, пока есть мороз:
берегитесь любви! Она готова подловить вас, и мой долг вас предостеречь,
как в России предостерегают прохожего, у которого начинает замерзать нос.


   И все же он любил посещать места, где кишат девицы легкого поведения, —
их балы, рестораны, улицы; любил толкаться среди них,
заговаривать с ними, обращаться к ним на «ты», дышать резким запахом их духов,
 ощущать их близость – особенно возле самих их.
 Как-никак это тоже женщины, и женщины, созданные для любви в мире любимых духов!

     Воду я люблю бурной любовью:
люблю море, хотя оно слишком большое, беспокойное, непокорное, моря не замерзают;
люблю реки, они красивы, но они несутся мимо, они текут, убегают;
особенно люблю болота, где трепещет неведомая нам жизнь подводных существ тайных;
болото — это целый мир на земле; здесь своё особое бытие,
свои оседлые и странствующие обитатели, свои голоса и шорохи, а главное — своя тайна.   Ничто так не волнует, не тревожит и не пугает порой, как болото.
Откуда этот страх, витающий над низинами, покрытыми водой?
Порождает ли его смутный шорох тростника, призрачные блуждающие огни,
глубокое безмолвие, царящее там в тихие ночи и дни,
или причудливый туман, словно саван обволакивающий камыш,
или, быть может, неуловимый плеск, лёгкий и нежный,
который порой страшит больше, чем грохот пушек и небесный гром безбрежный,
и превращает болота в сказочную, опасную страну-загадку,
таящую грозную неведомую никому отгадку .
Нет. Другая, более глубокая, более значительная тайна скрыта в густых туманах,
быть может, тайна мироздания!
Разве не в стоячей, тинистой воде, не в сырой земле, не просыхающей от солнечного жара,
зашевелился, затрепетал и увидел свет первый зародыш жизни – божественного дара!?